насколько больно могут ранить эти слова, особенно когда ты не можешь иметь единственное, что любишь.
Дженкинс зашевелился позади меня, и я сильнее сжала куртку, закрывающую моё тело. Я позволила небольшой части своей души скорбеть, пока заставляла себя произнести слова:
— Оставь меня позади, Брэдшоу.
Он издал прерывистый смех, слёзы катились в его рот.
— Ты любишь меня?
Я не могла сказать. Не могла.
Улыбка Дженкинса стала мрачной, пока он ждал моего ответа.
Если я ему скажу, это только продлит нашу боль. Мой пустой взгляд заставил челюсть Брэдшоу напрячься, и что-то изменилось в его глазах. Я узнала разбитое сердце, когда увидела, как оно раскололось у меня на глазах. И не знала, как буду с этим жить.
Дженкинс сдержал своё слово. Он отправил Эрена обратно с Брэдшоу, и мы смотрели на них с крыши крепости. Отряд Малума встретил их в полукилометре от крепости, и они исчезли в горах Лабрадора.
Брэдшоу ушёл, не оглянувшись, забрав с собой то, что осталось от моего сердца.
Глава 37
Нелл
Три года спустя
У монстра много лиц, но Дженкинс показывал мне только то, которым я восхищалась больше всего. Я лелеяла наши утренние прогулки вокруг замерзших озер, поздние утра в постели и роскошные перелеты в Лондон и Флоренцию. Он исполнял каждое мое желание. Если бы не встреча с Брэдшоу, я бы любила его беззаветно. Я в этом уверена.
Я бы позволила себе снова стать той мерзкой машиной для убийств, которой я когда-то была. Но я лелеяла надежду, что однажды снова увижу Брэдшоу, может быть, мельком. Сейчас он, наверное, выглядел старше, ближе к своим тридцати пяти. Даже я выглядела старше. Хотя теперь он вряд ли узнал бы меня.
Три года — это такой долгий срок.
Я не убивала никого с той ночи, как нас схватили. Дженкинс позволял мне быть рядом с ним и наблюдать за его грязной работой, но никогда не просил меня участвовать.
Эрен был бы счастлив, если бы мог увидеть меня сейчас — в платьях, которые я носила, и в гражданской одежде, в которой я отдыхала, а не в тактическом снаряжении и жилетах.
Да, они бы меня даже не узнали.
— Чему ты улыбаешься, любимая? — спросил Дженкинс, целуя меня в затылок, пока мы ворочались в простынях. Я улыбалась солнцу, восходящему над туманными горами.
Прошло два года с тех пор, как мы последний раз возвращались в Лабрадор. Эта земля все еще хранила множество воспоминаний и душевной боли, но время — жестокая штука. Оно делало самые жестокие вещи менее болезненными.
— О, ничего. — пробормотала я. Светлые волосы Дженкинса все еще были взъерошены со сна, а его темные глаза поднимались в сонной улыбке.
— Пойдем прогуляемся. Солдаты сказали, что в это время года возле озера бродят лоси. — Он выдохнул мне в ключицу, поцеловал мою кожу и провел рукой по моей руке.
— Правда? Кажется, им там слишком холодно, — ответила я, выбираясь из кровати и натягивая леггинсы и ботинки. Сейчас разгар зимы, но я любила наблюдать за ледяными кристаллами, образующимися за ночь. Позже должен был пойти снег, так что мы могли пойти сейчас.
Дженкинс держал мою руку в своей, пряча их обе в карман своего пальто. Мы шли молча, как обычно. Я наслаждалась его молчанием. Часто ловила себя на мысли, о чем он думал. Мы разговаривали только тогда, когда доходили до замерзшего озера. Лед был прекрасен и прозрачен у берега, открывая видимые камни на дне. Деревья вокруг озера стояли голыми, а высокая трава была прижата ветром. Ледяные кристаллы, цепляющиеся за ветви, были восхитительными. Я улыбнулась сложности природы.
— Ты можешь напеть мне эту песню? — спросил Дженкинс, украдкой бросая на меня тоскливый взгляд. Я улыбнулась и кивнула.
— Davy Jones Ханса Циммера. — Это была его любимая песня. Дженкинс начал больше увлекаться музыкой после первого года нашего воссоединения. Я часто находила его в его военном штабе уставившимся на местность усталыми глазами. Он давно утратил амбиции, связанные с торговлей на черном рынке. Теперь он в основном поручал своим помощникам управлять делами, пока мы проводили время вместе.
Я думаю, что изменила его за эти короткие годы. Тьма в его глазах угасла и сменилась тоской по вещам, которых я не могла ему дать.
Наши бока прижимались друг к другу, пока я тихо напевала песню. Он закрыл глаза и слушал внимательно.
Он молчал так долго, что я вздрогнула, когда он наконец заговорил.
— Ты помнишь, как тот человек посмотрел на тебя перед тем, как мы их отпустили? — спросил Дженкинс неожиданно. Его дыхание клубилось в холодном воздухе.
Я подняла брови. Он не говорил о Брэдшоу с той ночи, когда отпустил их.
Я кивнула.
— Он посмотрел на тебя, и я увидел тяжесть вселенной в его глазах. — Дженкинс посмотрел на меня сверху вниз; наши две черные фигуры были единственным контрастом на фоне белого снега. — Знаешь… я видел, что ты смотрела на него точно так же.
Боль старой раны пульсировала в моей груди. Я никогда не забуду, как Брэдшоу смотрел на меня той ночью. Что я почувствовала, услышав его слова, и как он смотрел на меня разбитыми глазами, когда я не ответила ему тем же.
Я закрыла глаза. Интересно, смог ли он прожить нормальную жизнь — осесть и завести семью, как он всегда хотел. Прошло так много времени.
— Почему ты об этом говоришь? — тихо спросила я.
Дженкинс провел большим пальцем по моей щеке. — Ты никогда не смотрела на меня так, как смотришь на него. Ни разу.
Та часть меня, которая любила Дженкинса, болит. — Правда?
Он был прав.
Он кивнул и медленно выдохнул, мягко улыбаясь виду перед нами. Хруст снега за нашими спинами заставил меня обернуться.
Я не знала, на что надеялась. Может быть, я думала, что это Брэдшоу, который раскусил мою ложь той ночью. Мое сердце сжалось, когда я увидела всего двух солдат, которые следили за нами этим утром.
— Все в порядке, мне не нужна твоя любовь в ответ. Мне достаточно одного твоего присутствия.
Иногда я задумывалась, не хочет ли он отчаянно услышать эти слова от меня. Я посмотрела ему в глаза.
— Этого достаточно? — спросила я, положив руку ему на щеку.
Он закрыл глаза, а пряди его мягких волос щекотали тыльную сторону моей ладони.
— Моей любви достаточно для нас обоих. Пока ты знаешь, что ты мой мир,
