Читаем без скачивания Карл Смелый - Вальтер Скотт

Им отвели для жительства находящуюся поблизости генеральскую ставку; туда же внесли их пожитки и подали им разных закусок.

— Так как лагерь, — сказал угощавший их слуга, — наполнен разноплеменными солдатами, на которых нельзя много полагаться, то герцог Бургундский, для безопасности ваших товаров, приказал поставить к вашей палатке особого часового. Между тем будьте готовы представиться его высочеству, так как, вероятно, он скоро за вами пришлет.

Действительно, старшего Филипсона вслед за тем потребовали к герцогу, и он был введен задним ходом в ту часть герцогского шатра, которая, отделяясь деревянной перегородкой и плотными занавесами, составляла внутренний, особый покой Карла. Простота комнатной обстановки и небрежная одежда на герцоге составляли резкую противоположность с наружным великолепием ставки. Карл, который как в этом отношении, так и во многих других был очень далек от разумной последовательности, выказывал на войне в своем наряде, а иногда и в обращении с окружающими какую-то суровость или даже грубость, более приличные какому-нибудь немецкому ландскнехту, чем столь знаменитому государю; и в то же время обязывал своих приближенных и вассалов одеваться с возможной пышностью и строго блюсти субординацию — как будто бы право носить простое платье, пренебрегать всяким принуждением и уклоняться от самых обыкновенных приличий предоставлено одному только государю. Тем не менее, когда он хотел придать важность своей особе, то никто не умел одеться так изящно и держаться с таким величием, как Карл Бургундский.

На туалетном столике герцога лежали цветы и гребенки, которые давно могли бы требовать замены, изношенные шляпы и платья, ошейники для собак, кожаные пояса и другие столь же ничтожные вещи, между которыми, казалось, случайно были брошены: огромный бриллиант, знаменитый «Санси», три рубина, известные под именем «Трех Антверпенских Братьев», другой большой бриллиант, называемый «Фландрской Лампой», и еще несколько дорогих камней, едва ли уступающих первым в цене и в редкости. Это необыкновенное смешение подходило к нраву самого герцога, который соединял жестокость с правосудием, великодушие с низостью, бережливость с расточительностью и щедрость со скупостью, противореча сам себе во всем, кроме разве одной упорной непреклонности выполнять однажды принятое им намерение, каково бы ни было положение вещей и каким бы опасностям он ни подвергался.

Окруженный этой смесью драгоценностей и безделушек, раскиданных в его уборной, герцог Бургундский встретил английского путешественника громкими приветствиями:

— Добро пожаловать, господин Филипсон, добро пожаловать, уроженец той земли, где купцы — короли и первейшие вельможи. Какие новые товары привез ты мне для приманки? Клянусь Святым Георгием, вы, господа торговцы, хитрый народ.

— Со мной нет никаких новых товаров, государь, — отвечал англичанин, — я привез только те вещи, которые уже представлял вашей светлости при последнем нашем свидании, в той надежде, что теперь они будут приняты вами благосклоннее, чем тогда.

— Хорошо, господин… Филипвиль, так, кажется, зовут тебя? Ты очень неопытный продавец или считаешь меня слишком глупым покупателем, если думаешь соблазнить меня теми же товарами, которые мне уже раз не понравились. Перемена, новизна — вот, друг мой, основание торговли; твои ланкастерские товары ценились в свое время; я покупал их так же, как и другие, и, вероятно, дорого платил за них. Но теперь везде вошли в моду иоркские.

— Может быть, между чернью, — сказал граф Оксфорд, — но для таких душ, как у вашего высочества, верность, честь и правдолюбие — драгоценности, которых никакая перемена образа мыслей или вкуса не в состоянии вывести из моды.

— Говоря правду, благородный Оксфорд, внутренне, в глубине души, я еще чту эти старомодные добродетели, и потому-то я так уважаю тебя, который всегда ими отличался!.. Но положение мое очень затруднительно, и если я сделаю ошибку в эту критическую минуту, то, может быть, разрушу цель, к которой стремлюсь всю жизнь. Заметь хорошенько мои слова, господин купец. Сюда прибыл твой старый соратник Блакборн, которого называют Эдуардом Йоркским и Лондонским. Он явился с таким запасом луков и копий, какого никогда еще не было во Франции со времен короля Артура; он предлагает мне участие в своем торге, или, говоря прямо, вызывается действовать заодно с Бургундией, с целью выгнать из норы эту старую лисицу Людовика и прибить к дверям конюшни его шкуру. Словом сказать, Англия, приглашая меня вступить с ней в союз против моего хитрейшего и непримиримейшего врага, короля французского, дает мне способы разорвать цепь подданства и возвыситься в степень независимого государя. Как ты думаешь, благородный граф, могу ли я противиться такому обольстительному соблазну?

— Вам следует предложить этот вопрос кому-либо из ваших бургундских советников, — сказал Оксфорд, — так как он совершенно уничтожает успех моего поручения, и я не могу беспристрастно отвечать на него.

— Однако, — продолжал Карл, — я спрашиваю тебя как благородного человека, что ты можешь сказать против сделанного мне предложения? Скажи мне твое мнение, и скажи откровенно.

— Государь! Мне известно, что ваше высочество никогда не сомневается в успехе дела, на которое вы раз уже решились. Однако хотя такое качество и свойственно принцу, хотя оно иногда содействует исполнению его предприятий, как это неоднократно и случалось, но бывают такие обстоятельства, в которых, держась упорно раз намеченной цели единственно потому, что мы на нее уже решились, мы стремимся не к успеху, а к гибели. В самом деле, взгляните теперь на эту английскую армию: зима наступает… и где же разместите вы эту армию на зимние квартиры? Как ее кормить? Кто станет ей платить? Угодно ли будет вашему высочеству принять на себя все издержки и хлопоты, чтобы подготовить ее к походу будущей весной? Вы можете быть уверены, что английская армия никогда не бывала и не будет в состоянии воевать, пока не проведет вне своего острова некоторое время, чтобы приучиться к военной службе. В целом свете нет людей, более способных к военному делу, но они теперь еще не настоящие воины, и вашему высочеству придется обучать их за свой счет.

— Если бы и так, то все-таки я полагаю, что в Нидерландах будет чем прокормить этих объедал несколько недель, что найдутся деревни, чтобы разместить их по квартирам, офицеры — чтобы приучить их к военной дисциплине, и палачи — чтобы смирять непокорных.

— Но что будет потом? Вы идете на Париж, присоединяете к похищенной Эдуардом короне еще одно государство; возвращаете ему все области, которыми Англия когда-либо владела во Франции, в Нормандии, Мене, Анжу, Гасконии и повсюду в иных местах. Можете ли вы надеяться на этого самого Эдуарда, когда вы увеличите его могущество и сделаете его гораздо сильнее Людовика, для низвержения которого вы соединились?

— Клянусь Святым Георгием! Я не стану скрывать от тебя: этот вопрос меня очень тревожит. Хотя Эдуард мне и шурин, но я не такой человек, который стал бы искать чего-либо через жену.

— И время, — продолжал Филипсон, — очень часто доказывало, что родственные узы мало предохраняют от величайшего вероломства.

— Правда твоя, граф. Кларенс изменил своему тестю; Людовик отравил своего брата… Семейные связи!.. Они еще действуют на частного человека, в его домашнем кругу, но их не сыщешь ни на поле сражения, ни в пышных чертогах. Я очень хорошо знаю, что родство мое по жене с Эдуардом мало бы мне помогло в случае нужды. Надеяться на него было бы то же, что сесть верхом на необъезженную лошадь, взнуздав ее женской подвязкой. Но что же из всего этого выходит? Эдуард воюет с Людовиком, и для меня все равно, кто бы из них ни остался победителем, потому что через ослабление того или другого я сделаюсь сильнее. Англичане будут бить французов своими длинными стрелами, а французы исподволь ослабят, погубят, истребят английскую армию. Весной я выступлю в поле с войском сильнее их обоих, и тогда Св.Георгий да будет заступником Бургундии!

— А если ваше величество соблаговолите хоть немного помочь благороднейшему делу, то небольшая сумма денег и отряд геннегауских копейщиков, которые приобретут себе в этом деле и славу и добычу, будут достаточны для возвращения потомку Ланкастерского дома, неправильно лишенному престола, законно принадлежащего ему по рождению наследия.

— Кажется, любезный граф, — заметил герцог, — ты прямо приступаешь к делу; но мы видали столько превратностей судьбы относительно Йорков и Ланкастеров, что, поистине, не знаем, кому из них небо предоставило правую сторону и кому народная любовь вручила власть; у меня совершенно кружится голова от этих необыкновенных переворотов, происходящих в Англии.