Той ночью мы возвратились в деревню. Остальные в деревне смогли понять то, что произошло. Он не разрешил мне ехать позади него, на его кайиле. Он связал мне руки за спиной и привёл меня у его стремени, привязав верёвкой за шею к луке своего седла. Тем утром два ребенка покинули стойбище, чтобы ночью туда вернулись Господин и его законная белая рабыня. Я была очень горда. Я была очень счастлива.
— И что произошло дальше? — спросил я. Я уже прекратил расчёсывать её волосы.
— Я любила своего Господина, — сказала она, — и я думаю, что и он тоже. Он заботился обо мне.
— Да?
— То, что казалось, что он любил меня, вызывало насмешки его товарищей. Вы не можете этого знать, но к подобному, краснокожие, в их племенных группах, чрезвычайно чувствительны. Чтобы смягчить эти насмешки, он в гневе, ругал меня при всех, и даже избил меня в присутствии других.
Наконец, чтобы положить конец вопросу, и возможно боясь этих обвинений, что могли быть правдой, он продал меня пожилому человеку из другой деревни. После этого у меня было много хозяев, и теперь вот, я принадлежу ещё одному.
Я снова начал причесывать её волосы.
— Это ведь именно этот парень, дал тебе имя Прыщи?
— Да, — подтвердила она. — Мне дали имя во время полового созревания и, по некоторым причинам, оно никогда не менялось. Краснокожие рабовладельцы обычно дают такие имена к своим белым рабыням, банальные имена, которые кажутся им соответствующими рабыням. В мой первый год в качестве рабыни моего молодого Господина мне вообще не давали имя. Меня подзывали только как «Wicincala», или «Девочка». Позже меня назвали «Wihinpaspa», что означает жердь вигвама или шест для палатки, вероятно потому, что я была маленькой и худой. Уже позже, как я упоминала, меня прозвали Прыщами, «Wasnapohdi», это прозвище, частично из-за привычки, а частично потому, что оно развлекало моих хозяев, было сохранен для меня.
— Ты не маленькая, и ни худая, — похвалил я, — и, как я уже отметил, у тебя нет прыщей.
— Возможно, я могла бы стоить четыре шкуры, — засмеялась она.
— Вполне возможно, — согласился я. — Ты думаешь, что твой первый Господин узнал бы тебя теперь?
— Я не знаю, — грустно сказала она. — Я хочу надеяться на это.
— Ты помнишь его?
— Да. Трудно забыть первого человека, который связал тебя.
— Ты любишь его? — спросил я, откладывая щетку в сторону.
— Я не знаю. Это было так давно. И он продал меня.
— Ой, — только и успела сказать девушка, а её руки уже были стянуты за спиной верёвкой. Она напрягалась.
— Хорошо ли твои краснокожие владельцы научили тебя, чем должна быть рабыня? — потребовал я ответа.
— Да, Господин.
Я затянул узел на её запястьях.
— Ты думаешь, что твоя судьба будет с нами легче?
— Я не знаю, Господин, — вздрогнула девушка.
— Этого не будет, — заверил я её.
— Да, Господин.
Я наклонился и поцеловал её в бок, в один из длинных рубцов, оставленных ударами кнута, моими ударами, силу которых она уже признала.
— Вы ударили меня с очень сильно, — пожаловалась она.
— Нет, я сделал это не так сильно как мог бы, — предупредил я.
Она задрожала.
— Тогда Вы очень сильны, — прошептала она.
Я повернул её, и положил на спину, перед собой. Я встал на колени рядом с ней и принюхался к низу живота рабыни.
— Опять, — заметил я. — Ты — womnaka.
— Я — только рабыня, — простонала она. — Скажите, Господин то, что я неспособна сопротивляться Вам, это нравится Вам, или вызывает у Вас отвращение?
— Это не вызывает у меня отвращения, — успокоил её я, прикоснулся к ней.
— О-о-о! — закричала она, закрыв глаза, беспомощно выгибаясь, поднимаясь наполовину вверх, напрягаясь и затем падая обратно на спину. Она дико смотрела на меня.
— Ну что же, Ты — действительно рабыня, — сделал я своё однозначное заключение.
— Да, Господин.
— Вы просишь быть взятой?
— Да, Господин, — простонала она. — Да, Господин!
— Во-первых, — сказал я, — Тебе придётся заработать свое содержание. Ты будешь приставлена к работе.
— Да, Господин.
Тогда я вытянул её на колени, и прилёг на бок, опираясь на локоть и лениво наблюдая за ней. Теперь она, на коленях, с руками связанными сзади, с её волосами, её ртом и телом, с потребностью, полной и отчаянной, начала мне нравиться. В скором времени я схватил красотку и бросил под себя.
— А-а-и-и! — рыдала она. — Ваша Рабыня отдаёт Вам себя, мой Господин мой Владелец!
Она была превосходна. Я задавался вопросом, о том, имел ли тот юноша, который был её первым хозяином, и кто теперь должен стать мужчиной, и продал её, хоть какое-то представление о том какой удивительной, искусительной, соблазнительной, покорной, сногсшибательной и торжественной стала его Жердь Вигвама или Прыщи, теперь расцветшая восхитительной и беспомощной красотой. Имел ли он хоть какое-то понятие этого, трудно было бы предположить, но он будет не в состоянии узнать это, пока он снова не завяжет свой бисерный ошейник на её горле. Совершенно ясно, что она стала теперь тем видом женщины, за которую мужчины могли бы убить.
— Стою ли я четыре шкуры, Господин? — задыхаясь, спросила она.
— Пять, — заверил её я.
Она счастливо рассмеялась, и поцеловала меня.
— Это — Wagmezahu, Стебли кукурузы, — сказал Грант. — Он — Пересмешник.
— Хау, — поприветствовал меня Стебли кукурузы.
— Хау, — ответил я ему.
— Как там новая рабыня, она действительно чего-то стоит? — спросил Грант.
— Вполне.
— Хорошо.
Я расслабился, сидя со скрещенными ногами, вдали от огня. Теперь я понял, почему Грант присматривался к равнинам, и почему он хотел остаться на этом торговом месте. Он, несомненно, ждал этого Пересмешника. Это было также и причиной, что он поощрил меня не торопиться с новой девушкой, чтобы не повредить ей. Хотя Пересмешники говорят на языке, родственном Кайила и Пыльноногим, но отношения между ними натянутые, и война среди них — обычное дело.
Получается, Пересмешник ждал в окрестностях прежде, чем прибыть в лагерь. Если Пыльноногие и знали о его присутствии в их землях, то они не захотели делать с этим что-либо, возможно из уважения к Гранту.
Грант и Пересмешник говорили в значительной степени в знаке, это было проще для них, чем попытка общаться устно.
Я сидел позади огня, внимательно за ними наблюдая. Был уже поздний вечер. Грант укоротил караван, убрав два ошейника с их цепями. Я приковал новую девушку в ошейник Маргарет, после Присциллы и перед Хобартами. Это было положение «Последней Девушки», которое, подходит ей как самой новой рабыне в караване. Формирование каравана, кстати, редко бывает произвольным. Самый обычный принцип формирования — по росту, с самыми высокими девушками, поставленными впереди. Такой караван невольниц прекрасно смотрится.
