обочине.
Сев в салон, Аким не заводил мотор — просто сидел, вцепившись разбитыми пальцами в руль.
Я видела, как напряглись мышцы его шеи. Как вздулась жилка на виске, пульсирующая в бешеном ритме. Как побелели костяшки, сжимающие оплётку руля. Капли крови срывались с его пальцев и падали на дорогую кожу.
Он закрыл глаза — всего на секунду. Но я успела заметить: его веки дрогнули от боли, а ресницы слиплись от влаги.
Я знала, что он сломал минимум два пальца на правой руке — я слышала хруст, когда он бил того, последнего, прыщавого. Знала, что каждое движение руля сейчас — это микропытка, от которой у нормального человека помутился бы рассудок.
И всё же он не издал ни звука. Ни единого стона. Ни единой жалобы. Сидел и молчал, как каменное изваяние.
Определенно этот человек не умеет просить о помощи. Он умеет только защищать, даже ценой собственной жизни — вот она вся суть Акима и его непоколебимое кредо.
Он завёл мотор, и машина мгновенно сорвалась с места с невероятной скоростью, что меня вжало в спинку сиденья. Пейзаж за окнами превратился в размытую акварель — чёрные мазки деревьев, серебряные полосы фонарей, серые кляксы туч.
Стрелка спидометра плясала в красной зоне — я видела её краем глаза, но боялась повернуть голову и посмотреть прямо. Меня вжимало в кресло на каждом повороте, но я не осмеливалась произнести ни звука.
Каждый раз, когда джип подпрыгивал на ухабе или он резко выкручивал руль, длинные пальцы вздрагивали — едва заметно, на долю секунды. На скулах проступали желваки, а дыхание сбивалось на короткий, рваный выдох. Уверена, ему адски, невыносимо больно. Но он скорее откусил бы себе язык, чем признался в этом.
Я знала его достаточно, чтобы понимать: тишина в салоне — не молчание, она предвещала бурю.
Внезапно, посреди оживлённого, залитого неоновым светом перекрёстка, Аким резко, с визгом покрышек, развернул машину поперёк движения. Нас занесло. Моё тело качнуло, и я вскрикнула, хватаясь за приборную панель. Фары встречных машин истерично замигали, раздался многоголосый хор клаксонов. Мир вокруг орал и сигналил на все голоса, а в салоне сгустилась могильная, свинцовая тишина — такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом.
Он молча смотрел прямо перед собой, в пелену дождя на лобовом стекле. Его грудная клетка тяжело вздымалась. Казалось, он взвешивал решение, от которого зависела дальнейшая жизнь.
Я никогда не видела его таким — настолько на грани.
— Выходи, — произнёс он наконец. Голос практически мёртвый, лишённый красок. — Здесь полно такси. Запросто доберёшься до дома.
Внутри разлился ледяной, беспомощный холод — такой, от которого немеют пальцы и губы, такой, от которого хочется закричать, но нечем. Я смотрела на его руки с содранными и разбитыми костяшками, ком в горле встал поперёк.
— Аким, твои руки… — мой голос дрожал и срывался. — Нужно промыть и перевязать, пока не началось заражение.
Я потянулась к нему — инстинктивно, не думая. Мои пальцы коснулись его запястья.
Он вздрогнул всем телом, как от удара током. Его рука дёрнулась — рефлекторно, помимо воли, — и я увидела, как побелели его губы. На скулах проступила судорога — та самая, которую он так старательно прятал всю дорогу. Его дыхание сорвалось на короткий, сдавленный выдох. Он резко вырвал руку, только я успела заметить: его пальцы дрожали от невыносимой боли.
— Не нужно, — процедил сквозь зубы, только голос мужчины был совсем не таким железным, как минуту назад. — Я сказал: не трогай.
Он наконец повернул ко мне голову, вонзившись пронзительным взглядом, словно хотел разорвать и собрать заново, сжечь дотла и воскресить из пепла.
— Если ты сейчас же не выйдешь из этой машины, Василина, я тебя не выпущу.
Воздух исчез. Я забыла, как дышать.
— Слышишь? — его голос спустился до хриплого шёпота, взяв самую низкую, интимную октаву, проникающую под кожу, в самое сердце.
Он подался вперёд, заполняя собой всё пространство, весь кислород, так что мне пришлось вжаться спиной в дверцу. Я снова вдохнула его — запах древесной хвои и табака.
Запах, который я хотела вдыхать до конца своих дней.
— Никогда. Я не отпущу тебя. Это понятно?
ГЛАВА 33
Сон всё никак не шёл, и, одолеваемый бессонницей, я спустился в гостиную — босой, в мятых брюках — и рухнул в кресло у камина. За окном едва брезжил рассвет, а я всё сидел, смакуя густой скотч, и вертел в пальцах два конверта.
Плотная бумага с вензелями отправителя «Б. Р.» — Багир Русанов. В левом верхнем углу — надпись, предназначенная адресату — Назару Карамзину. И, конечно же, для самой Василины.
«Василина. Моя девочка.
Если ты читаешь эти строки — значит, время подошло, и Егоров Владимир приступил к действиям. А меня уже нет.
Поверь, малышка, мне невыносимо тяжело писать это. Тяжелее, чем подписывать смертный приговор самому себе. Но я должен. Это мой долг.
Потому я излагаю свою последнюю волю и уповаю на её исполнение. Это не просьба. Это необходимость.
Тебе предстоит возглавить „КапиталФьюч“. Да, ты не ослышалась. Я верю в тебя слепо и безоговорочно. Ты бесстрашна, ты не изменишь себе и не преклонишь голову, даже когда над тобой нависнет всей тяжестью сама вселенная. Ты — моя золотая середина.
Не стану ходить вокруг да около. Скажу откровенно: тебе предстоит сделать судьбоносный выбор. На кону не просто капиталы — жизни сотен людей.
Процесс получения акций, доступ ко всему, что я выстраивал годами, состоится в случае твоего замужества.
Знаю, запрос покажется тебе чудовищным и нелепым.
Потому умоляю: отбрось первый порыв швырнуть письмо в огонь или разорвать в клочья. Не будь всё столь важным, я бы не прибегал к столь радикальным шагам.
Твой избранник — Назар Карамзин.
Ты его не знаешь.
Этот человек — не друг нашей семьи. Более того, он мой главный конкурент на арене бизнеса, и достойный противник
