ваши семьи. А теперь ты стоишь и молчишь?!
— Я не могу вмешиваться в его решения.
— Что?!
— Это его воля. — Слова выходили с трудом, будто я выдирал каждое из собственной глотки. — Я не имею права...
— Его воля? Не имеешь права?! — Лидия шагнула ко мне, и я впервые увидел в ней разъярённую львицу. Её голос сорвался на крик: — Ты не имеешь права молчать! Ты не имеешь права допустить эту грязь!
Я замер.
— Лидия, ты ставишь меня в шаткое положение перед другом.
— В первую очередь я мать, Аким. И я должна защищать свою дочь вопреки воле моего мужа. Я не позволю разменивать дочь на бизнес. Есть вещи важнее денег. Есть вещи, через которые переступать нельзя.
— Я не могу.
— Почему?!
— Потому что я связан по рукам и ногам словом... — я осёкся от почерневшего взгляда Лидии.
— Багира не станет, а моя дочь будет расхлёбывать кровавую кашу. Кто перед этой жестокостью будет держать ответ? Никто, я правильно понимаю? — чеканила Лидия. — Так, Аким?
Я молчал. Молчание являлось ответом.
Она отступила на шаг. Потом ещё на один. Её лицо, только что пылавшее гневом, вдруг разгладилось, и Лидия взяла себя в руки.
— Тогда ты трус, — сказала она тихо. — Мой муж окружил себя людьми, которые называют себя волками, но на деле — шакалы, боящиеся собственной тени. Ты боишься нарушить клятву, данную человеку, который предаёт собственную дочь. Ты хоть понимаешь, как это омерзительно?! Грош цена твоей верности и такой дружбе, Аким.
Она направилась к двери. У порога обернулась, и последние слова прозвучали как выстрел в упор.
— Когда-нибудь ты будешь стоять перед выбором: честь или любовь. И тогда вспомни этот разговор. Вспомни, что ты выбрал. И знай: второго шанса не будет.
Дверь закрылась. Я остался один с копией писем, которые сожгли подушки пальцев.
* * *
День похорон Багира. Утро.
Мой особняк тонул в скорбной тишине. Шторы задёрнуты, и кругом темень.
Пздц, прямо, как в душе.
Вчера ночью в телефоне вспыхнуло сообщение: Багира не стало. Процедура эвтаназии прошла по испанскому протоколу. Время и дата транзита гроба, а также похорон.
Лидия всё-таки подписала согласие. Прекратила агонию и муки Багира.
Поступок этой женщины в одночасье перевернул моё сознание. Взорвал укоренившиеся догмы. Стёр принципы и мораль, которыми я руководствовался всю жизнь. Смелый поступок. Отчаянный. Святой в самоотречении.
И внутри перещёлкнули тумблеры, пошла немедленная трансформация. Всё, что казалось неправильным, приобрело смысл, а безупречный ориентир — сбитым.
Я вдруг понял с кристальной, обжигающей ясностью: бездействие — тоже преступление. Преступление перед живыми и теми, кто ещё дышит. Перед той, ради которой я готов разорвать этот мир голыми руками.
Я натянул чёрную футболку, джинсы, сорвался к машине и погнал в нотариат. Въехал на подземную парковку, не сбавляя скорости; под визг резины, разрывающий уже проснувшийся город.
Сердце причиняло боль от интенсивности ритма, а в висках пульсировала одна-единственная мысль: «Успеть. Переиграть. Защитить».
Душеприказчик, Егоров — седовласый мужчина с безупречным пробором и бегающими глазками — восседал за столом с чашкой кофе. Перед ним лежала папка с документами, поверх которой покоились те самые конверты с адресатами и инициалами.
— Господин Сатаров, — он поднялся при моём появлении, изобразив на лице скорбь. — Примите мои соболезнования. Чудовищная утрата. Русанов Багир был...
— Письма, — оборвал я. — Где письма?
Егоров моргнул.
— Простите?
— Письма для Василины и Назара Карамзина. Два конверта. Оригиналы и копии. Мне известно, что они у тебя.
В кабинете повисла гробовая тишина. Егоров поправил пенсне, и я заметил, как предательски дрогнули его пальцы.
— Откуда вы... это закрытая информация.
— Неважно, — я шагнул к столу и навис над душеприказчиком, опираясь на столешницу обеими руками. — Мне нужны эти письма, и ты, Владимир, мне их отдашь.
— Это невозможно, — пролепетал он. — Данные документы — часть завещания. Согласно воле покойного, они должны быть переданы адресатам ровно через полгода. Ни днём раньше, ни днём позже.
— Мне плевать на условия.
— Я связан обязательствами! — взвился Егоров. — Я нотариус с тридцатилетним стажем! Вы требуете от меня должностного преступления! Если кто-то узнает...
— Никто не узнает.
— А моя репутация...
— Как насчёт четверти миллиона для успокоения совести и незапятнанной репутации... долларов, конечно.
Он замер с открытым ртом, со взглядом, смешанным из алчности и страха.
— Четверть миллиона, — процедил я, чеканя каждый слог. — За два конверта. Здесь и сейчас. Наличными.
— Господин Сатаров, вы не понимаете... Я рискую свободой! Меня лишат лицензии!
— Но ведь ничего не вскроется. — Я добавил металла в голос. — Более того, я добавлю столько же, когда ты напишешь для меня три новых письма.
Егоров захлопал глазами, в полном недоумении.
— Какие... какие письма?
Я отпустил стол и медленно обогнул его. Нотариус следил за мной, как заворожённый кролик перед удавом.
— Три письма. От имени Багира Русанова.
— Я... я не понимаю...
— Слушай внимательно, Владимир. — Я наклонился к самому его уху, почти касаясь губами, и уронил голос до шёпота, от которого у него на виске выступила испарина. — Первое письмо — для Василины. Багир завещает ей контрольный пакет акций. Без условий. Без ограничений. Без брака с Карамзиным. Она — единственная наследница. И точка. — Нотариус судорожно сглотнул. — Второе письмо — тоже для Василины. Отец просит дочь выйти замуж за человека, которому он доверял как себе. Единственного, кто способен её защитить. Единственного, кто её достоин.
— Но... кто же избранник?
— Я. Естественно. Далее. Третье письмо. — Мой голос звучал угрожающе ровно. — Багир просит дочь простить свою супругу за проведённую эвтаназию. Он пишет о своём решении и воле, Лидия не предавала, а спасла любимого мужа и отца от невыносимых мук. Она ни в чём не виновата, она святая и её следовало благодарить.
В кабинете стало настолько тихо, что я слышал, как скрипят извилины в голове Егорова.
