друг друга, спаянная друг с другом болью, удовольствием и гедонистической болезнью, которая соперничает даже с величайшими бандами серийных убийц.
Мы дуэт — мы принадлежим друг другу. Одно не может существовать без другого.
Отлично. Я могу это принять. Но я хочу принять это с широко открытыми глазами.
Оператор переводит меня в отдел судебно — медицинской экспертизы, и, прежде чем я успеваю повесить трубку, сомневаясь в себе, на линии раздается уверенный голос Кэлвина.
— Привет, Лондон. Ты же знаешь, что присылаешь мне самые интересные штучки?
Это правда. Например, свиная кровь, которой меня облили после суда. Кэлвин — мое доверенное лицо в местной лаборатории. Он берет дополнительную работу за отдельную плату. Его официальная зарплата едва покрывает аренду.
— Кто-то же должен подкидывать тебе работы, — говорю я, открывая ящик стола. Я вытаскиваю пузырек, который держу взаперти. — В остальном этот город довольно скучный.
— Ну, ты об этом позаботишься, не так ли?
После минуты банального разговора Кэлвин переходит к делу.
— Генеалогия — не моя специальность, но я могу нацарапать для тебя отчет по образцу, который ты прислала на прошлой неделе. Ты сейчас за компьютером?
Я открываю ноутбук.
— Безопасно отправлять такое по интернету?
— Обычного хакера бояться не стоит. Если это то, чего ты опасаешься. ФБР? Возможно, стоит.
Секунду я колеблюсь, но потом решаюсь:
— Отправляй.
Моя квартира находится под наблюдением. Единственное безопасное и надежное место, где я могу хранить результаты своих исследований по Грейсону — это на работе. Эти стены охраняются условиями конфиденциальности врача и пациента. ФБР может отслеживать мои данные и получать к ним доступ, но не может их использовать. Не против меня или Грейсона.
Я поднимаю пузырек. Стекло охраняет несколько темно-коричневых волосков. Я закрываю глаза и вспоминаю момент, когда Грейсон вошел в меня, и я схватила его за волосы, выдернув несколько волосков.
Я обернула их вокруг пальца, для сохранности переплетя с ниткой.
Подавляя воспоминания, нажимаю «открыть».
— На что я смотрю?
Кэлвин изложил основы: группа крови, наследственность, ближайшие родственники. Затем он говорит:
— Но я подумал, что ты ищешь что-то более интересное. Учитывая наследственность, я пробил ДНК через международную базу данных и попал в точку. Выбился родственник, имеющий довольно большой список обвинений в преступлениях против детей.
Я нахожу имя в отчете.
— Шейн Салливан. — По мере прочтения мне становится дурно.
— Судя по всему, его разыскивали по обвинению в торговле детьми в целях сексуальной эксплуатации. Но когда власти, наконец, настигли его, он и его жена были найдены мертвыми. Жестоко убитыми. Нарезанными на кусочки. Довольно отвратительно, а?
В полицейском протоколе, приложенном к документу, говорится, что их смерть была неестественной. Грубое сконструированное приспособление с маятником использовалось, чтобы «порезать» их тела. Перечитывая описание, я понимаю, что это приспособление могло быть чем-то большим, чем инструмент для убийства и нанесения увечий. Возможно, он был разработан для получения ответов. Чтобы решить загадку… и неудача привела к их расчленению.
На месте преступления в одной из больших теплиц был обнаружен паззл, сделанный вручную из щепок. Изображения и слова, нацарапанные на кусочках мозаики, никак не помогли властям в поисках убийцы. У дуэта было много сомнительных связей, местная полиция пришла к выводу, что какая-то криминальная сделка пошла не так, как надо. Дело было закрыто.
Что ты пытался разгадать, Грейсон?
— Спасибо, Кэлвин. Это хорошая информация. О, еще кое-что. Там говорится, как умерла его мать? Я не вижу свидетельства о смерти в документах.
— Это потому, что его нет, — говорит он. — Она еще жива.
Холодный страх пробежался по коже.
— Хорошо. Спасибо, — выдавливаю я и кладу трубку.
Прежде чем сорваться, я прохожу через офис и открываю шкаф для хранения документов, где храню конфиденциальные сведения о пациентах. Я достаю файл Грейсона и несу его к столу.
Было бы проще запустить поиск на компьютере, но неразумно. Чисто технически данные в папке были собраны не под запись. Я выключила камеру, но оставила диктофон. Я неэтична. Я давно это установила. Я прокручиваю даты вниз, ища, в частности, одну сессию.
«Моя мама любила смотреть. Но мы не будем об этом говорить. Вы не готовы.»
Заявление, которое сделал Грейсон, когда я спросил его о матери. Но на какую мать он ссылался? Биологическую или женщину, которая держала его в плену?
Читая отчет, сравнивая с сеансами Грейсона, я прихожу к ужасному выводу. Все дети были проданы семейной паре родственниками.
Грейсона не похитили. Кто-то продал его.
Единственный вероятный подозреваемый — его собственная мать.
В животе появляется сосущее чувство.
Он убил своих кровных родственников, чтобы сбежать из ада, в котором не должен страдать ни один ребенок. И все же он не вернулся к матери после освобождения. Он сбежал из Ирландии, оставив ее в живых. Она не подверглась его мести.
Почему?
Я распечатываю отчет, выделяя и подчеркивая области, представляющие интерес для дальнейшего исследования, а затем прикрепляю новый материал к своей личной пробковой доске, спрятанной под картиной Дали. Грейсон изучал меня почти год до нашей официальной встречи. Справедливо, что и я немного покопаюсь в его прошлом.
Есть причина, по которой он отказывается давать мне ответы.
Я хочу их знать.
Не только из-за любопытства. Это способ сохранить статус-кво.
Грейсон одновременно освободил меня и избавил меня от моего прошлого. Я не уверена, считает ли он, что я могу сделать то же самое для него… или он решил, что я уже это сделала.
Его импульсы не изменились. Изменилось то, как он их реализует. Его расстройство переросло в командную динамику, а это требует доверия. То, чего его лишили в раннем возрасте. Лишил человек, которому он должен был доверять больше всего в мире.
Его собственная мать продала его дьяволу.
Я возвращаю картину на стену и открываю нижний ящик картотеки. Записи сеансов с пациентами организованы по имени, дате и диагнозу.
Когда я впервые приехала домой после того, как жертв моего отца подняли на свет, офис был моим главным пунктом назначения. А конкретно этот ящик. Ящик, где видеозаписи умерших пациентов ждали подтверждения моей халатности.
Я запустила видео своего последнего сеанса с Томом Мерсером и, затаив дыхание, ждала событий, которые, как я знала, должны были вот-вот произойти. Альтернативные воспоминания, которые я создала, были стерты, пока я находилась запертой в клетке Грейсона. Но этого было недостаточно. Нужно было увидеть это собственными глазами. Услышать своими ушами. Пережить эти сеансы, на этот раз не введённая в заблуждение собственным разумом.
Полагаю, это что-то сродни болезненному пробуждению.
Вот только улики —
