— Я знаю, Алес, я жил с твоим народом.
— Они пустые раковины из железа и бронзы; у них нет души.
— Ты отважный, раз так разговариваешь с командующим четвертого батальона равных.
— Но твой отец был настоящий человек, никто из нас никогда не подвергался избиению и не страдал от унижения от его руки.
— А что ты думаешь обо мне?
— Ты, действительно, хочешь узнать мои мысли?
— Да, хочу. Говори свободно.
— Голос твоей крови нельзя заставить молчать. Предсказано, что ты должен вернуться туда, откуда ты пришел. Только тебе известны секреты твоей души, но я верю, что наследие Критолаоса также не потеряно. Последние красные угольки долго тлеют под золой, глупые люди верят, что они погасли, но когда ветер снова начинает дуть, пламя вспыхивает вновь, оживая.
Клейдемос опустил глаза.
— Не понимаю, о чем ты говоришь, старик.
— Господин, среди твоих слуг есть такие, кто, в результате страшной нужды или страха, превратились в глаза и уши могущественных господ, которые угнетают наш народ. Берегись их; я назову тебе их имена. Что же до меня, то я хорошо знал Критолаоса и всегда высоко ценил его, а также любил твоего отца Аристарха. Ты дерево, корни которого на двух различных полях, но я возделывал оба поля с любовью. Могу привести тебе и доказательства этого, если желаешь. Ты вступил во владение домом, в котором родился, и чтишь память своего отца, такого знаменитого и такого несчастного. Именно так. Но дорога, по которой ты пойдешь, возможно, еще скрыта даже от тебя, и только боги могут открыть ее.
Клейдемос поднялся на ноги и посмотрел на огонь.
— Боги знают дорогу, которую мы должны выбрать, — сказал он, пристально глядя на языки пламени, весело танцующие в очаге. — Завтра ты пойдешь в горы и приведешь женщину, которая была моей матерью в течение двадцати лет, далеких для меня. Ты скажешь ей, что я не переставал думать о ней, что только мое предназначение удерживало меня вдали от нее… что я жду ее с сыновней любовью.
— На рассвете я уже буду в пути, — сказал слуга, вставая, — а теперь с твоего разрешения, я удаляюсь.
— Да, ступай, — сказал Клейдемос. — И пусть боги даруют тебе спокойную ночь.
***
Он увидел ее издалека, верхом на ослике, которого Алес вел за поводья, он сразу же узнал ее. Он бросил на землю серп, которым срезал сорняки на дворе, и побежал по возможности быстрее, хотя его хромая нога страшно болела из-за смены времени года. Но никакая боль не могла остановить его в этот момент. Он поднял ее с вьючного седла и держал ее на руках, не способный произнести ни единого слова.
Алес увел осла на конюшню.
— Мама! — наконец выдохнул Клейдемос. — Мама, сколько времени прошло с тех пор? Твои волосы… все поседели.
Он гладил ее по голове, по лицу, затем прижал к себе в крепких объятиях. Ее горячие слезы намочили ему лицо, затем раздался ее дрожащий голос:
— Сын, боги добры, если они приберегли для меня этот день. С тех самых пор, как ты ушел, каждый вечер перед тем, как закрыть дверь, я смотрела на дорогу, идущую с равнин, надеясь увидеть, как ты поднимаешься в горы.
— О, мама! — ответил Клейдемос. — Именно ты, старая, усталая, такая, какая ты на самом деле, должна была сама придти ко мне, чтобы присматривать за мной.
Он обнял ее за плечи и пошел вместе с ней к дому. Они вошли в дом, и в уединении огромного безмолвного дворца выплеснули все чувства, которые так долго были скрыты в глубине их сердец, они рыдали от счастья, молча глядя друг на друга, не произнося ни слова.
Клейдемос понял, что губы его матери больше не произносят имя «Талос», которое он ожидал услышать от нее.
Она звала его «сын», ее душа была переполнена этим словом, которое для нее было драгоценнее самой жизни. Но имя «Талос» оставалось внутри нее, как память, которую она ревностно охраняла, словно ожидая, что события пойдут своим собственным путем.
У Клейдемоса накопилось столько вопросов, которые он должен задать ей, но ему не хватало смелости спросить ее: что случилось с Антинеей, есть ли известия от Караса? Он исчез так надолго, не имея возможности послать весточку о себе. Как могла сохраниться живой память о Талосе у тех, кого он любил?
Мать заговорила первой, до того, как он мог спросить ее о чем-нибудь:
— У тебя есть женщина?
— У меня было их много за годы моего отсутствия здесь, но я никогда не любил ни одну из них, поэтому я одинок.
— Тебе почти тридцать, мой сын. Тебе известно, что, когда равные достигают этого возраста, обычно они выбирают жену.
— Мама, я всегда любил Антинею, как вообще я могу выбрать другую женщину?
— Послушай меня: Антинея принадлежит нашему народу, а тебе хорошо известно, что…
— Где она? Мама, скажи мне, где она. Я должен знать!
— Зачем? Ты можешь сделать ее только своей наложницей, конечно не женой. Город не позволит угаснуть имени и роду Клеоменидов. Неужели ты не понимаешь, что именно поэтому тебе был возвращен дом твоих отцов. Если ты сам не сможешь сделать выбор, то старейшины воспользуются исключительным правом и выберут девственницу из благородного семейства, которую доставят в твой дом с тем, чтобы она стала твоей женой. Если пожелаешь, то сначала ты сможешь посмотреть, как она занимается в палестре с обнаженными бедрами…
— Никогда, — закричал Клейдемос, нахмурясь. — Никто не может принудить меня…
— Правильно, никто не может заставить тебя жениться. Но, тем не менее, они положат ее к тебе в постель, чтобы ты отложил семя Клеоменидов в ее чрево. О, сын, ты так долго отсутствовал! Сейчас я понимаю, что ты даже не знаешь всех обычаев этого города.
Спарта всегда находится в страхе, что число равных уменьшается, и озабочена этим. Есть и такие спартиаты, которые не знают своих отцов, хотя видят их ежедневно. Мужчины, не способные иметь сыновей, заставляют своих жен забеременеть от знаменитых воинов, чтобы обеспечить сильное и здоровое потомство для самих себя, точно так же, как мы приводим кобылу к самому сильному жеребцу, чтобы улучшить породу наших лошадей. Город не может допустить ни уменьшения количества равных, ни вымирания семей равных, особенно во времена, когда снижается рождаемость. Вот почему ты не можешь думать о воссоединении с Антинеей.
Клейдемос молчал, его сердце было разбито. Его жизнь была проклята: но хотя тогда, в тот день, во Фракии он и собирался положить конец своему существованию, сейчас он решил не склонять головы перед лицом превратностей судьбы, даже если трудности и кажутся непреодолимыми.
— Мама, — промолвил он, — я хочу, чтобы ты рассказала мне, что ты знаешь об Антинее, даже если то, что ты скажешь, и причинит мне боль. Я знаю, как нужно действовать, когда придет время.
