новый проход к фермам. Если не найдем, то…
— Вернемся обратно, — подытожил я. — Тут безопаснее чем где бы то ни было, сейчас, по крайней мере. Не думаю, что Алан бросит затею поймать нас.
— Думаешь, он настолько глуп, что отправится сюда за нами?
— Но мы же здесь.
***
Гримм стоял на уступе и смотрел на реку.
Последнее время Гримм часто говорил странные вещи, но сегодня он и вовсе не был похож на себя — рассудительного и мудрого.
— До самого последнего момента, дорогой мой Марк, я надеялся, что мы не найдем выход из этих пещер сюда на обратную сторону мира. Я мечтал совсем о другом: о том, что мы выйдем за гудящий барьер и окажемся на Земле. Я всегда думал, что мы все еще на Земле, сидим под большим куполом и думаем, что навсегда отрезаны от мира.
— На Земле? Вы правда в это верили? — я не верил ушам.
— И захламлял тебе этим голову, Марк. Зачем все это — рассказы о Земле, старый алфавит, которому я пытался тебя научить, чтобы хоть ты не был дикарем среди нормальных людей, когда мы пройдем барьер. Зачем это? Марк, оказалось, что мы живем в мире, в котором даже физики нет. На таком клочке земли мы должны были бы долетать до неба при каждом прыжке, но тут свои странные законы гравитации. Мы как масляное пятно в воде — живем по земным меркам, но плывем в чуждом пространстве и не смешиваемся с ним. Холод космоса должен был превратить нас в лед в первую же ночь, атмосфера улетучиться, а вода впитаться в землю и прекратить течь, но этого не произошло. Мы словно в огромном аквариуме, где все чудесным образом обустроено и предусмотрено, просто живи и не задавай вопросов. Потому и не удивительно, Марк, что я рассчитывал оказаться на Земле и увидеть наш купол снаружи, увидеть чудесный две тысячи двадцать третий год, где люди летают на Юпитер, живут в воздушных домах над облаками и путешествуют во времени. Чудесный две тысячи двадцать третий, где счастлив каждый, где нет границ и врагов, а человечество давно победило болезни и даже устремилось к звездам. Наверно, тебе кажется, что я несу полный бред, Марк, но я просто старик, который вспомнил слишком много.
— Мы не на Земле, — сказал я. Умнее ничего в голову не пришло. И половина сказанных Гриммом слов для меня не значила ровным счетом ничего. Учитель улыбнулся.
— Нет, Марк, не на Земле. Мы в диком странном мире, о котором ты знаешь гораздо больше, чем я, потому что воспринимаешь его таким, какой он есть без законов гравитации, сохранения энергии и постоянной Планка. Ты счастлив тому, что этот мир есть, а мне этого мало. Я хочу домой, Марк, на Землю. Мне нет тут места, увы.
В этот момент мне впервые стало страшно от слов учителя. Мимолетной была мысль о том, что я что-то теряю, не видев мир под названием Земля, который мне и не суждено, впрочем, увидеть. Но есть Фермы, где живет мама и отец и дядя, Виктор и соседи и даже братья Пруст, есть солнце и озеро, и звезда, пусть одна, а не россыпь как в рассказах учителя. Это и правда мой мир, но страшно было от того, что этот мир не нужен учителю и он готов был бы принести все это в жертву ради мифической Земли.
— Нужно возвращаться, — сказал я., — Думаю, люди Алана уже вернулись в пещеры.
Гримм усмехнулся и покачал головой.
— Один из них уже минут десять наблюдает за нами с вершины вон той скалы, — он указал на противоположный берег. — Уходить нужно и как можно скорее.
***
Алан и его охотники нашли, вероятно, лишь остатки костра и обидное слово сажей на валуне, оставленное Куртом. Курт аккуратно выводил буквы, представляя, как воет от бешенства Алан и раздает нелепые приказы. Вероятно, так и было. Мы уходили на юг, по дну глубокого ущелья, стараясь держаться его стены. Шли медленно — был риск сломать ноги в нагромождении камней.
Ночь здесь не совсем такая, как в мире Ферм. Дома ночи теплые, наполненные запахами полей и леса и отголосками зноя ушедшего вечера. Ночную тьму скрадывает ровный свет звезды и отблески факелов и фонарей, предусмотрительно выставленных фермерами на случай, если любопытный зверь будет пробегать мимо поселений. Тут все иначе. Звезда тусклее, а небо наполнено глубокой темнотой, сливающейся с горизонтом. Скалы быстро остывают, и с неба спускается холод, под утро становящийся почти нестерпимым. Но этой ночью мы не разводили костер.
Курт заметил слежку еще под вечер, когда серая тень метнулась между скал и затаилась в одной из расщелин. Мы замерли. Курт стоял впереди, рукой давая знак к отступлению, и мы почти бесшумно отходили к ручью. Самым неприятным и страшным было то, что люди Алана находились сейчас за рекой и могли легко заметить нас, а еще – тень, скрывшаяся за скалой, вовсе не принадлежала кому-то из охотников с Застав. В тот момент я вновь почувствовал ледяной ужас, сковавший меня, словно многократный утренний холод, подобный тому, что однажды я ощутил на ферме Кларков, видя перед собой хищное острозубое нечеловеческое лицо. Одно дело готовиться к встрече с вооруженным противником и совсем другое знать, что какая-то неведомая тварь крадется за тобой в темноте, ожидая, что ты заснешь, отвлечешься или просто окажешься в опасной близости.
Шаг за шагом мы пятились прочь от расщелин, пока не оказались на самом берегу. К счастью, охотников Алана и самого Алана в поле видимости не было. Вероятно, они искали безопасный брод либо выдумывали другой способ попасть на наш берег. Гримм отметил, что безопаснее всего будет заночевать на берегу, на открытом пространстве.
— Под носом у Алана, — фыркнул Курт, пристраивая к поясу только что заточенные об камень ножи. С ножами Курт управлялся даже лучше, чем я с арбалетом, вот только мой арбалет без стрел был бесполезным грузом в вещевом мешке.
— Брода здесь нет, — спокойно ответил учитель, словно не заметив резкий тон Курта. — Плот сделать им точно не из чего, разве что из камней. А путь назад займет не меньше десяти-двенадцати часов, учитывая изрезанность местности на том берегу. Раньше, чем через сутки они нас не отыщут.
Курт промолчал.
Скалы
