Князь сидел за письменным столом и систематизировал свои наблюдения и сведения, почерпнутые из разных источников, касавшиеся правления нынешнего султана, Мурада III. Особенно его интересовали доходы как самого правителя империи, так и его казны. Имевший определенный опыт в государственных делах, Радзивилл понимал, что сокрушить империю можно двумя способами — разбить ее войска (что всегда проблематично) и сократить доходы до минимума.
Лишившись своего морского могущества из-за поражения у Лепанто, турская империя тем самым сильно опустошила свою казну. Однако личная казна султана, в отличие от государственной, не испытывала нехватки средств. Она постоянно пополнялась самыми различными способами — данью из вассальных дунайских княжеств и Египта, доходами от вакуфных* учреждений, а также бесконечными подношениями и подарками.
На содержание султанского двора тратились баснословные суммы. Дворцовая челядь исчислялась тысячами. В дворцовом комплексе жило и кормилось более десяти тысяч человек — придворные, султанские жены и наложницы, евнухи, слуги, дворцовая стража. Особенно многочислен был штат придворных. Во дворце обретались не только обычные придворные чины: стольники и ключники, постельничие и сокольничие, стремянные и егеря, но и главный придворный астролог, хранители шубы и чалмы султана, и даже стражи его соловья и попугая. Роскошь султанского двора подчеркивала величие и значимость повелителя в глазах не только его подданных, но и представителей других государств, с которыми Османская империя имела дипломатические отношения.
Дописав последние строки, Николай Радзивилл устало откинулся на спинку стула. «Излишняя роскошь двора погубит османов, — продумал он не без некоторого удовлетворения; этот вывод явился плодом долгих раздумий. Тем более что у двух монстров — Англии и Московии — уже выросли зубы изрядной величины. Не говоря уже про Австрию и Речь Посполитую. М-да… К сожалению, Речи Посполитой мало что достанется, когда придет время делить столь лакомый кусок, коим, несомненно, являются земли Османской империи. Увы, Стефан Баторий не вечен, а другому королю с шляхтой не совладать. Боюсь, что внутренние распри до добра Речь Посполитую не доведут…».
Стук в дверь слился с воплем муэдзина и князь, нервно вздрогнув, разразился проклятиями:
— …Пся крев! — взревел он как на поле боя, закончив длительную тираду. — Я дал наказ не беспокоить меня до обеда!
— Ваша мосць… — Ян Кмитич робко просунул голову в дверь. — Прошу прощения, но вы сами приказали…
— Что я приказал?!
— Как только прибудет нужный вам человек, доставить его к вашей светлости немедленно, в любое время дня и ночи.
— Он… прибыл?!
— Московит привел. Они ждут аудиенции в кофейне возле фонтана.
— Зови! — приказал Радзивилл, вскакивая со стула. — Немедленно ко мне! Нет, постой! — опомнился он, сообразив, что шлафрок, который на нем, не лучшее одеяние для приема столь долгожданного посланца. — Мою парадную одежду!
Когда пират вошел в комнату князя (московита Ян Кмитич без особых церемоний оставил допивать кахву, чем здорово его обидел), Радзивилл разоделся как король; только короны не хватало. Он красовался в длинном приталенном жупане из очень дорогой персидской материи фиолетового цвета со стоячим воротником, застегнутом до талии на ряд часто посаженных золотых пуговиц. Пояс князя представлял собой широкую и длинную, специально вытканную полосу с красивым мелким рисунком; замысловатый орнамент и немалой цены материал пояса свидетельствовали о высоком ранге его обладателя, тем более что в ткань вплели нити тюркского золота. Пояс имел застежки из чеканного серебра и специальные карабины, к которым крепилась карабела в очень дорогих ножнах с рукоятью, представлявшей собой настоящее произведение ювелирного искусства.
Поверх жупана Радзивилл надел темно-синюю делию из венецианского бархата, похожую на венгерский ментик. Ее воротник был оторочен соболем, а в золотые фигурные застежки искусный ювелир вмонтировал большие рубины. Узкие шаровары из турского узорчатого шелка были заправлены в высокие красные сапоги, а на голове князя красовалась рогатывка — шапочка с отворотом, разрезанным над лбом. Ее сделали из соболиного меха и украсили пышным султаном из перьев и драгоценной пряжкой с большим бриллиантом.
Когда пират увидел все это великолепие, он окончательно убедился, что он на верном пути и что все пока идет, как должно. Все то время, что морской разбойник провел в носилках, его терзали сомнения и подозрения. Тем более что лисья физиономия Ваньки не внушала ему никакого доверия.
Но теперь он понял, что перед ним человек, занимающий в своей стране высокое положение, а значит, богат, знатен и не станет прибегать к примитивному обману. Поэтому пират, вспомнив этикет, которому обучался в детстве и который ему вбивали розгами в мягкое место из-за строптивого характера, низко поклонился и расшаркался. При этом он невольно пожалел, что на голове у него чалма, а не шляпа, чтобы эффект от реверанса получился на загляденье.
— Шевалье де Гурж, — представился пират, приятно улыбаясь.
— Князь Николай Христофор Радзивилл, — ответил ему Сиротка и тоже изобразил поклон — не очень низкий (скорее благосклонный кивок), как раз соответствующий его высокому статусу.
У де Гуржа вытянулось лицо — фамилия баснословно богатых магнатов Радзивиллов была в Европе на слуху. Тем более во Франции, на родине пирата. Знал он и кто таков князь Николай Радзивилл, а также какую должность занимает при дворе короля Речи Посполитой Стефана Батория — шевалье де Гурж в последнее время живо интересовался европейской политикой.
Франция во второй половине шестнадцатого века была ослаблена внутренними смутами и гугенотскими войнами, Париж сотрясали восстания, и династия Валуа доживала свои последние годы. Кризис следовал за кризисом, поэтому из морской войны за колонии, в которой французские пираты принимали самое активное участие, Франция временно вышла. Конечно, флибустьеры, «свободные мореплаватели» (так называли себя французские пираты с Тортуги), продолжали борьбу, они не исчезли из региона Карибского моря, но масштабы этой войны уже не были столь значительными, как раньше. А некоторые из них — такие, как шевалье де Гурж — и вовсе переместились поближе к Испании, в том числе и в район Средиземного моря.
— О! — воскликнул де Гурж и еще раз поклонился. — Для меня большая часть, что вы удостоили меня аудиенции. Быть принятым великим маршалком литовским — что еще может желать такой морской бродяга, как я?
