движением в целом. Маркс встретил Харни три месяца спустя на чаепитии в честь 80-летия Роберта Оуэна. Хотя они время от времени переписывались, до их следующей встречи (короткая встреча на вокзале Ватерлоо) прошло четверть века [103]. В 1852 году Харни вышел из состава руководства чартистов, переехал на север Англии, затем на Джерси и в конце концов в США, где продолжил переписку с Энгельсом, к которому он всегда был более привязан, чем к Марксу.
По мере того как энтузиазм Маркса по отношению к Харни ослабевал, его отношения с Эрнестом Джонсом, другим лидером чартистских левых, становились все крепче. Энгельс писал Марксу после смерти Джонса в 1869 году, что тот был «единственным образованным англичанином среди политиков, который, по сути, полностью стоял на нашей стороне» [104]. Джонс, сын кавалерийского офицера, был барристером по профессии и романистом и поэтом в свободное время. Он с рождения обладал высоким социальным статусом и богатством, которые отбросил после своего перехода в чартизм в 1846 году. В 1848 году он был заключен в тюрьму на два года, а после освобождения неустанно пытался сохранить чартистское движение, выступая с лекциями (он был очень эффективным оратором) и через газету, которую начал издавать в 1851 году, она выходила до 1858 года и называлась сначала Notes to the People[103], а затем People’s Paper[104]. В начале 1850-х годов Джонс, в отличие от Харни, придавал большое значение доктринам классовой борьбы, несовместимости интересов капитала и труда и необходимости завоевания политической власти рабочим классом – взгляды, укреплению которых во многом способствовала его тесная связь с Марксом и Энгельсом. Хотя он остался единственным заметным чартистом, после того как Харни отошел от активной политической деятельности, его влияние неуклонно падало. Рабочие не приветствовали доктрину классовой войны и были больше озабочены защитой своих интересов внутри капиталистической системы. Маркс поддерживал регулярные контакты с Джонсом в течение 1850-х годов и посещал его публичные лекции, некоторые из которых находил «великолепными» (хотя Женни Маркс считала его лекцию об истории римских пап «чрезвычайно занимательной и передовой для англичан, но для нас, немцев, прошедших через Гегеля, Фейербаха, не очень-то à la hauteur[105]» [105]).
Поначалу Маркс подозревал Джонса в симпатиях Харни; однако позже стал считать Джонса «самым талантливым из представителей чартизма» [106] и одобрил тон People’s Paper. Он положительно оценивал критику Харни в адрес чартизма как «классового движения», которое еще не стало «всеобщим и национальным движением» [107], – выражения, которые особенно раздражали Маркса, так как напоминали ему манеру речи Мадзини. Тем не менее к осени 1852 года Маркс считал, что Джонс слишком часто использует его в качестве источника информации по иностранным делам и для общей редакционной поддержки. «Я сказал ему, – писал Маркс Энгельсу, – что для него вполне нормально быть эгоистом, но следует быть цивилизованным эгоистом» [108]. Особенно Маркса раздражало то, что Джонс не выполнил своего обещания издать английский перевод «Восемнадцатого брюмера». Однако Маркс поддерживал Джонса в борьбе с менее радикальными чартистами, благосклонно впечатлился относительным успехом газеты Джонса и его собраний в 1853 году и в конце концов сам написал несколько статей, хотя из-за большого количества печатных ошибок ему очень не хотелось продолжать. Когда в 1854 году Джонс предложил ему стать членом лейбористского парламента в Манчестере, Маркс прислал ответ, который он сам назвал двусмысленным, заявив, что «рабочий класс Великобритании показал свою способность, как никакой другой, встать во главе великого движения, которое в конечном счете должно привести к полной свободе труда <…> Организация его объединенных сил, организация рабочего класса в национальном масштабе – такова, по моему мнению, великая цель, которую поставил перед собой Рабочий парламент» [109].
В феврале 1855 года те же неприятности, что и четыре года назад, грозили повториться, когда Джонс попытался организовать еще один банкет в честь революции 1848 года. Маркс позволил уговорить себя присутствовать на заседании чартистского международного комитета по подготовке банкета, но «праздная болтовня французов, пристальные взгляды немцев и истерика испанцев», не говоря уже о недавнем избрании в комитет Герцена, произвели на него впечатление чистого фарса. На собрании он вел себя как угрюмый и молчаливый наблюдатель, много курил, чтобы успокоиться [110]. В конце концов он отказался от приглашения на банкет (хотя его имя было на афише), сославшись на то, что все подобные собрания – «чепуха», что это может привести к возобновлению преследований иностранцев и, наконец, что он отказался когда-либо появляться в компании Герцена, «потому что я не намерен видеть старую Европу обновленной через русскую кровь» [111]. Впрочем, в 1856 году Маркс все же принял приглашение посетить празднование годовщины основания People’s Paper, «потому что», как он выразился, «времена, как мне кажется, накаляются <…> и в большей степени потому, что я был единственным из беженцев, кого пригласили». Таким образом, беженцы были убеждены, «что мы – единственные союзники чартистов и что, если мы воздержимся от публичных демонстраций и предоставим французам открыто заигрывать с чартизмом, в наших силах вновь занять то положение, которое история уже отвела нам» [112]. Отношения между Марксом и Джонсом стали напряженными, когда в 1857 году Джонс начал сотрудничать с радикальными слоями среднего класса, чтобы заручиться широкой поддержкой избирательной реформы; однако это не удалось. В 1861 году он переехал в Манчестер, чтобы заниматься адвокатской практикой, и поддерживал дружеские отношения с Марксом и Энгельсом вплоть до своей смерти в 1869 году [113].
III. Жизнь на Дин-стрит
При беглом чтении переписки Маркса создается впечатление, что семейные трудности во многом объяснялись тем, что они жили в жесточайшей нищете; это подтверждается и описаниями самого Маркса о нехватке средств. 1852 год, похоже, был самым тяжелым. В феврале: «Уже неделю я нахожусь в таком “приятном” положении, что не могу выйти на улицу, потому что мое пальто в ломбарде, и не ем мяса, потому что закончился кредит у мясника» [114]. В том же месяце Женни писала: «Все висит на волоске» [115]. В апреле Марксу пришлось занять денег, чтобы похоронить дочь. В сентябре он подробно описал ситуацию:
«Моя жена больна, маленькая Женни больна, у Ленхен что-то вроде нервной лихорадки, я не могу и не мог вызвать врача, потому что у меня нет денег на лекарства. В течение 8—10 дней я кормил семью хлебом и картошкой. Разумеется, такой рацион не рекомендовался в нынешних климатических условиях. Я не написал ни одной статьи для Дана, потому что у меня не было ни гроша, чтобы ходить и читать газеты…
Я отложил до начала сентября оплату у всех
