задней части дома. Во всей квартире нет ни одного чистого и крепкого предмета мебели. Все сломано, потрепано, на всем полдюйма пыли, и всюду величайший беспорядок. Посреди гостиной стоит большой старомодный стол, покрытый скатертью, а на нем лежат рукописи, книги и газеты, детские игрушки, тряпки и лоскуты из корзины для шитья его жены, несколько чашек, ножи, вилки, лампы, чернильница, стаканы, голландские глиняные трубки, табачная зола – словом, все вперемешку, и все на том же столе. Продавец подержанных вещей постыдился бы вынести что-либо из этой коллекции странного хлама.
Когда вы входите в комнату Маркса, от дыма и табачного перегара глаза слезятся настолько, что на мгновение кажется, будто вы блуждаете в пещере, но постепенно, привыкнув к туману, вы можете различить некоторые предметы, выделяющиеся из окружающей дымки. Все вокруг грязное, покрытое пылью, так что присесть можно только на свой страх и риск. Вот стул с тремя ножками, на другом стуле дети играют в поваров – у этого стула, оказывается, четыре ножки. Именно его предлагают посетителю, но детская стряпня не вытерта, и если вы сядете, то рискуете испортить брюки» [133].
Условия проживания семьи были настолько скромными, что, когда весной 1851 года родилась Франциска, ее пришлось отдать кормилице – так мало было места в доме. Через год она умерла.
«На Пасху 1852 года [пишет Женни] наша маленькая Франциска заболела тяжелым бронхитом. Три дня она находилась между жизнью и смертью. Она ужасно мучилась. Когда она умерла, мы оставили ее мертвое маленькое тело в задней комнате, пошли в переднюю и постелили себе на полу. Трое наших живых детей легли рядом с нами, и мы все плакали о маленьком ангеле, чье синюшное, безжизненное тело лежало в соседней комнате. Смерть нашего любимого ребенка произошла во время самых тяжелых лишений, и наши немецкие друзья не смогли нам помочь. Эрнест Джонс, который часто и подолгу навещал нас в то время, обещал помочь нам, но ничего привезти не смог <…> С болью в сердце я поспешила к французскому эмигранту, который жил неподалеку и часто заходил к нам, и умоляла его помочь нам в нашей ужасной нужде. Он немедленно дал мне два фунта с самым дружеским сочувствием. Эти деньги пошли на оплату гроба, в котором теперь покоится с миром мое дитя. Когда она появилась на свет, у нее не было колыбели, и долгое время ей отказывали в последнем пристанище. С каким тяжелым сердцем мы провожали ее в могилу» [134].
В таких обстоятельствах неудивительно, что физические и моральные ресурсы Женни быстро истощились. В 1852 году, во многом самом худшем из всех, проведенных на Дин-стрит, Женни часто лежала в постели, истощенная, кашляла и, по предписанию врача, пила много портвейна. Энгельс пытался собрать деньги, чтобы устроить ей отпуск за городом, но к осени она снова несколько дней подряд лежала в постели, принимая по ложке бренди в час. Через два года она снова заболела, но лечила себя сама, утверждая, что прописанные врачом лекарства только усугубили ее состояние.
Поскольку Женни выполняла функции секретаря, эти болезни мешали Марксу в работе. Более того, она в полной мере участвовала во всех мероприятиях Маркса. Она посещала собрания в качестве наблюдателя, отбирала газетные статьи, которые, по ее мнению, могли его заинтересовать, и заботилась о публикациях, когда он был в отъезде. Больше всего она была полезна, когда выступала в роли его секретаря, писала письма, делала добротные копии его статей для газет (его почерк был неразборчив) и вела тщательный учет рассылки его журналистских материалов. Она гордилась этой своей ролью и писала позже: «Воспоминания о днях, проведенных в его маленьком кабинете за копированием его каракулей, – одни из самых счастливых в моей жизни» [135]. В финансовых вопросах Женни тоже была активна: писала бесчисленные просительные письма, разбиралась с кредиторами, осаждавшими дом, и даже в августе 1850 года, «в отчаянии от возможности рождения пятого ребенка» [136], предприняла в одиночку поездку к дяде Маркса, голландскому предпринимателю. Однако недавние революционные потрясения не способствовали развитию торговли, и старик был не в настроении помогать эксцентричному племяннику, так что Женни вернулась с пустыми руками.
По темпераменту она была очень непредсказуема и склонна впадать в крайности. Маркс писал ей: «Я знаю, как ты бесконечно переходчива и как малейшая хорошая новость дает тебе новую жизнь» [137]. «Переходчивость» – таким словом он любил описывать характер Женни; но с годами ей становилось все труднее не погружаться в уныние. Летом 1850 года Маркс писал Вейдемейеру: «Вы не должны принимать близко к сердцу взволнованные письма моей жены. Наше положение здесь так необычайно жалко, что простительно потерять терпение» [138]. После смерти первого ребенка в ноябре 1850 года Женни была совершенно «вне себя» и «серьезно переутомлена». В следующем году Маркс назвал ее больной «скорее по буржуазным, чем по физическим причинам». Несколько месяцев спустя он написал Энгельсу:
«Потоки слез всю ночь напролет истощают мое терпение и приводят меня в ярость <…> Я жалею свою жену. Большая часть нагрузки ложится на нее, и в основном она права. Промышленность должна быть более продуктивной, чем брак.
Несмотря ни на что, вы помните, что по природе своей я вовсе не терпелив и даже несколько жесток, так что время от времени моя невозмутимость меня покидает» [139].
В 1854 году Маркс говорил об «опасном состоянии жены» [140]; в том же году она улеглась в постель «отчасти от злости, потому что добрый доктор Фройнд снова завалил нас письмами» [141]. В следующем году «в течение недели моя жена была больна нервным возбуждением сильнее, чем когда-либо прежде» [142].
Конечно, бóльшую часть работы по дому выполняла Елена Демут. Либкнехт писал о ней в это время: «27 лет, и хотя не красавица, но миловидна, с довольно приятными чертами лица. Недостатка в поклонниках у нее не было». Во многих отношениях она была стержнем семьи Маркса: «Ленхен была диктатором, но г-жа Маркс – хозяйкой. И Маркс подчинялся этой диктатуре безропотно, как ягненок» [143]. «В начале лета 1851 года, – писала Женни в своей автобиографии, – произошло событие, о котором я не хочу рассказывать подробно, хотя оно в значительной степени способствовало увеличению наших забот, как личных, так и других» [144]. Этим событием стало рождение внебрачного сына Маркса Фредерика; матерью была служанка Елена Демут. Этот факт так хорошо скрывался, а сохранившиеся бумаги семьи Маркса были так тщательно отобраны, чтобы исключить все упоминания о нем, что только недавняя случайная находка письма позволила пролить на обстоятельства свет [145]. Это письмо, адресованное Августу Бебелю, было написано
