восстанавливаются после любой потери. Я не принадлежу к этим важным людям. Смерть моего ребенка глубоко потрясла мое сердце и разум, и я до сих пор чувствую утрату так же остро, как в первый день. Моя бедная жена тоже совершенно разбита» [158].
Спустя годы Маркс все еще считал посещение района Сохо разрушительным переживанием [159]. Но он нашел в себе силы позвать в дом знакомых. «Вас принимают самым дружелюбным образом [писал один из посетителей] и радушно предлагают трубку, табак и все остальное; в конце концов возникает оживленная и приятная беседа, восполняющая все домашние невзгоды, и благодаря этому их можно снести» [160].
В комнаты на Дин-стрит, похоже, не заглядывали родственники обоих супругов – за исключением сестры Маркса Луизы с голландцем, за которого она только что вышла замуж в Трире. Зато постоянно прибывали другие посетители: Харни с женой, Эрнест Джонс, Фрейлиграт с женой и Вильгельм Вольф. Чаще всего в доме появлялась группа молодых людей, которые Марксу нравились и чье присутствие он приветствовал. Одним из них был Эрнст Дронке, член-учредитель Союза коммунистов, который также работал в Neue Rheinische Zeitung: он иногда помогал Марксу в секретарской работе, но позже занялся коммерцией и отошел от активной политики. Другим был Конрад Шрамм, который дрался на дуэли с Виллихом – хотя Маркс поссорился с ним в 1851 году из-за нежелания Шрамма передавать бумаги Союза коммунистов и вскоре после этого потерял с ним связь, когда тот эмигрировал в Америку. Более частым – иногда почти ежедневным – посетителем был Вильгельм Либкнехт, молодой студент-филолог, участвовавший в баденском восстании 1849 года и бежавший в Англию через Швейцарию. Он испытывал глубокое, хотя и робкое восхищение Женни (его мать умерла, когда ему было три года) и любил выполнять ее поручения, присматривать за детьми и вообще впитывал идеи Маркса с гораздо большей готовностью, чем впоследствии, в 1860—1870-х годах, став лидером немецких социал-демократов. Наконец, был Вильгельм Пипер, молодой человек около 20 лет, изучавший в Германии языки и в начале 1850-х годов живший у Маркса иногда по нескольку недель подряд (когда он не общался с проститутками или не работал учителем). Некоторое время он исполнял обязанности секретаря Маркса и перевел «Нищету философии» на отвратительный английский. Он был достаточно бестактен, чтобы действовать Женни на нервы, и даже довел жену Карла Блинда до слез во время дискуссии о Фейербахе в комнате Маркса. Маркс называл его своим «доктринерским эхом», сожалел о его школярском тоне и страдал, когда тот пытался играть «современную» музыку. Несмотря на все это, он кормил Пипера, предоставил ему кров, помогал выздоравливать после болезней, уговаривал Энгельса одолжить ему денег, а в некоторых случаях даже сам одалживал немного. Как бы сильно Маркс ни отказывался принимать интеллектуальную или партийно-политическую оппозицию, в отношениях с этими младшими друзьями он обычно был весел, терпим и даже великодушен.
В личных отношениях Маркс обычно проявлял большой такт и великодушие. Он оправдывал недостатки своих друзей перед Энгельсом и советовал Вейдемейеру, как поступить с Фрейлигратом или Вольфом. Он проявил большое внимание к жене своего друга Роланда Даниельса, одного из обвиняемых на Кёльнском процессе, организовал для нее письма от друзей Даниельса в Англии, а после его смерти в 1855 году написал ей трогательную благодарность [161]. Он даже заложил последнее пальто Женни, чтобы помочь Эккариусу, когда тот был болен.
Человеком, чью дружбу Маркс ценил больше всего, был, конечно, Фридрих Энгельс. В течение 20 лет после его отъезда из Лондона в конце 1850 года Маркс и Энгельс вели регулярную переписку, отправляя друг другу послания в среднем раз в два дня. Хотя эта переписка является, безусловно, самым важным источником для любого рассказа о жизни Маркса в эти годы, она не является полной: письма были тщательно отобраны после смерти Энгельса, чтобы удалить те (например, касающиеся Фредерика Демута), которые могли смутить семью или друзей. Таким образом, почти полное отсутствие в сохранившейся переписке Маркса и Энгельса чего-либо, указывающего на теплые дружеские отношения между двумя мужчинами, может быть частично объяснено этим поздним цензурированием, а частично тем, что оба корреспондента (особенно в начале 1850-х годов) подозревали, что власти перехватывают их письма.
Переезд Энгельса в Манчестер в 1850 году означал, что он продолжал работать там, где остановился восемь лет назад. После раскола в Союзе коммунистов и провала Neue Rheinische Zeitung у него не имелось поводов оставаться в Лондоне; ему нужно было зарабатывать на жизнь, а его мать, к которой он был очень привязан, настоятельно требовала от него хотя бы внешнего примирения с отцом. В манчестерском отделении фирмы «Эрмен и Энгельс» не было представителя семьи Энгельс, и отец согласился, чтобы он работал там в интересах семьи. Сначала отец дал согласие без особого желания, но после того, как планы отправить сына в Калькутту или в Америку провалились, а Энгельс в своих отчетах в Бармен продемонстрировал способность вести дела, его отношение изменилось. В начале 1851 года положение Энгельса стало более стабильным, хотя некоторые трудности все еще оставались: «Проблема заключается в том [писал он Марксу], чтобы иметь официальное положение представителя моего отца по отношению к Эрменам и в то же время не иметь официального положения в фирме, предполагающего обязанность работать и получать жалованье от фирмы. Однако я надеюсь добиться этого; мои деловые письма очаровали отца, и он считает мое пребывание здесь большой жертвой с моей стороны» [162].
Когда его отец приехал в Великобританию в июле 1851 года, вопрос был решен к обоюдному удовлетворению: Энгельс должен был остаться в Манчестере по крайней мере на три года. Позднее он считал, что за первый год работы там заработал более 230 фунтов стерлингов. В следующем году его отец во время ежегодной инспекции составил новый контракт с партнерами, по которому его сын получал все бóльшую долю прибыли, и к концу десятилетия доход Энгельса превысил 1000 фунтов стерлингов в год. Энгельс был, как заметил Маркс, «чрезвычайно щепетилен» [163] в денежных вопросах, и эти деньги позволяли ему выступать в роли голландского дядюшки для всей «партии Маркса». Дронке получал от него деньги, Пипер – тоже; Либкнехт за счет Энгельса обзавелся новой одеждой, чтобы подать заявление о приеме в гимназию. Но львиная доля доставалась Марксу: в некоторые годы Энгельс, похоже, давал ему больше, чем тратил на себя. Эти суммы – иногда доставленные почтовыми переводами, иногда купюрами фунт или пять фунтов стерлингов, сложенными пополам и отправленными отдельными письмами, – часто спасали неэкономного Маркса от полного краха. «Карл был страшно счастлив, – писала Женни
