губительна, для нас оборачивается привлекательностью русской цивилизации. Запад нас не понимал. Не нужно иллюзий, и не поймет. И не наше несчастье, не наша вина, что мы не такие, как Запад, и никогда им не станем. Слишком мы большие, неудобные, непонятные, непрогнозируемые. Ну вот не верит Запад в русское благородство. Оттого, что не понимает его. Как апостол говорил о христианах: «Для иудеев соблазн, для эллинов безумие»[164]. Вот мы одновременно для западного обывателя и соблазн, и безумие, и мир архаичных ортодоксальных традиций.
– А еще мы для них вечный вызов и приговор! – в сердцах хлопнул ладонью по передней панели Константин Петрович.
– Да! Догоняешь?! – спросил Кирилл, обгоняя очередной беспилотный электромобиль с явным превышением скорости. Но собеседники, увлеченные открывшимися горизонтами миропонимания, не обращали внимания на такие мелочи.
– Не то слово!.. Опять елдово хохлу в Молдове, – с восхищением произнес Петрович.
Эта малопонятная фраза, лишенная очевидной семантики, в действительности была выражением высшего восхищения, а генезис ее был связан с одной из прошлых командировок Арбитра.
– Русский бескорыстный мессианизм вызывает животный ужас у европейца. Ужас когнитивного тупика. А непонимание рождает отчаяние, а оно, в свою очередь, желание уничтожить этот вечный русский триггер. Недоступен он ни колониальному разуму британца, ни имперскому пониманию американца.
– Нам бы самим себя понять.
– Верно. Как так, дойти до Парижа в тысяча восемьсот четырнадцатом году и подписать мирный договор, возвращающий Франции утраченные колонии? Дважды после победоносных войн – одна в тысяча восемьсот двадцать девятом году и спустя полвека, в семьдесят восьмом, – стоять под Стамбулом, иметь шанс взять Константинополь, но опять принести национальные интересы в жертву мнимым идеалам Священного союза и свободе православной Болгарии, которая в двадцать первом веке нас предаст.
– Или спасти от фашизма Европу, которая позже приравняет к фашизму сталинизм.
– Или вернуть Польше на Ялтинской конференции территории, чтобы в ней обрести самую русофобную страну современности. Да, Петрович! Ты понял, мы для них идиоты!
– Мне кажется, не только для них, – вдруг помрачнев, проворчал Гостев, потрясенный историософской глубиной рассуждений Ратникова.
– Но, несмотря на неизменные обманы, ложь, предательство, мы продолжали верить слову западного человека, надеяться на западное благородство. Так почему же мы веками становимся жертвами собственного простодушия и обманутого Западом доверия?
– Почему? – угрюмо спросил Арбитр.
– Да потому, – ответил Ратников на собственный риторический вопрос, – что на самом Западе благородство – это знатность происхождения, а не благородство души. Самые беспринципные и бесчестные партнеры из тех, кого я знал и чье слово ровно ничего не значит, это британцы «благородных» кровей.
Гостев вздохнул и загрустил. Он уже потерял нить рассуждений.
– Кто-то из отечественных мыслителей говорил, что у русских нравственное мышление преобладает над чистым интеллектом[165]. Абсолютно верно. Поэтому и правда всегда будет за нами, поэтому мы, а не они – нация победителей. А почему – они так никогда и не поймут. Подыхать будут, а не поймут. Ну не рациональные мы. Не такие. Юродивые.
Если прежние мысли Ратникова были понятны, хотя и обидны, то с юродством Гостев соглашаться не желал. Но и вслух спорить не стал.
– Наш родившийся в Москве русский африканец Пушкин, – продолжал Кирилл, – милость к падшим призывал, а их родившийся в Бомбее Киплинг пел гимн бремени белого человека… А вот для нас спасать мир – не бремя; для нас – блудный сын, если вернулся через покаяние, – это приобретение; для нас – чем хуже, тем лучше; нас бьют, а мы крепчаем. Мы – парадоксальная страна нерациональных людей!..
Они остановились перед автоматическими воротами ЦСН с надписью «Россия». Нейросеть отсканировала и идентифицировала сидящих в машине и голосом Михаила Пореченкова произнесла: «Допуск разрешен». Ворота медленно поехали в сторону. Кирилл выбрал в плейлисте одну из любимых своих песен, и машина въехала на территорию Центра под лихие слова песни Игоря Растеряева «Ермак».
Глава 62
Кулибин наших дней
Скажите, это, стало быть, любую стенку можно так убрать? Вашему изобретению цены нет!
Михаил Булгаков
После трех недель слаживания последовало трехдневное пребывание группы Ратникова в Центре высокотехнологических разработок Минобороны, нашем аналоге американского DAPRA. Следовало изучить технические устройства, которые могли пригодиться во время спецоперации в Британии. Далее группе Ратникова отводился месяц на полигонную отработку навыков использования устройств в условиях, приближенных к боевым.
Главное четырехэтажное здание ЦВР имело бункерное заглубление на шесть этажей вниз, причем как в целях безопасности, так и для обеспечения температурно-влажностного и светового режима. Здесь располагалась еще и часть помещений для тестовых испытаний опытных образцов. Впрочем, к Центру были приписаны и несколько полигонов в отдаленных пустынных районах разных климатических зон, где проводились испытания устройств с наиболее разрушительным воздействием или обладающих большим радиусом действия. Центр имел свой автономный контур энергообеспечения, весьма приличный бюджет и финансовую возможность нанимать на работу под амбициозные задачи лучших выпускников технических вузов страны.
Директор Центра, веселый и речистый сорокасемилетний член-корреспондент РАН Аслан Михайлович Бадоев, привычный к визитам и более высокопоставленных гостей, по-хозяйски радушно вел группу Ратникова в демонстрационный зал для показа военных разработок отечественной инженерной мысли.
– Кулибин! Представляете, это его реальная фамилия! – на ходу восторгался директор своим замом по перспективным разработкам.
– Ну, совпало так. Я вас уверяю, Петрович – гений! – нахваливал директор Кулибина, как будто набивал цену перед покупателями. – За шесть лет создал двенадцать ушедших в серию изделий, что многократно окупило расходы на их разработку. Креатор от Бога! Кстати, креатор – это по-гречески «создатель». А Создатель – одно из имен Божиих! Это я вам авторитетно заявляю. У Петровича однозначно талант от Бога! Бадоев врать не будет!
Такая логическая цепочка не могла не умилять:
– А велик ли возрастом ваш Петрович? – поинтересовался дотоле молчавший Фома.
– Тридцать три года. Возраст Христа!
Видя нескрываемое сомнение, отразившееся саркастической улыбкой на обветренном лице Фомы – дескать, кому мы доверяем нашу жизнь и судьбы мира, – директор Центра поспешил успокоить:
– Уважаемый, в науке и высоких технологиях на возраст не смотрят. Все великие открытия и классические военные разработки делались учеными и конструкторами до тридцати пяти лет.
– И что, есть примеры? – явной провокацией прозвучал вопрос Фомы.
Но директор оказался готов к такому вызову. Видимо, не впервой ему было защищать своего доморощенного Кулибина:
– Не вопрос! С ходу десять примеров! Александр Лодыгин в двадцать четыре года изобрел автономный водолазный костюм, а в двадцать пять – электрическую лампу накаливания, причем за несколько лет до укравшего его идею Эдисона! Раз! – торжественно рубанул воздух директор. – Стечкин придумал свой знаменитый автоматический
