который он мог полностью посвятить дочери, а не работе. Родительский день. Они с Катей договорились встретиться в полдень, чтобы побродить по залам Третьяковки на Крымском Валу и посмотреть новую музейную коллекцию русского авангарда, недавно поступившую в качестве дара от известного мецената.
Упомянутый благотворитель, сильно проштрафившийся перед государством, так отчетливо и искренне – после работы Следственного комитета – осознал бездну своего морального падения, что не только уплатил все незаконно оптимизированные им налоги, выставленные ему штрафы, пени, но и вернул в страну выведенные ранее в офшор деньги. Теперь в России вывод средств за границу стал не только уголовно, но и общественно порицаемым деянием. Как в Израиле – ввезти и заработать капитал можно. Вывезти нельзя. И ведь справедливо. Недальновидно держать деньги в юрисдикциях, не обеспечивающих тайну вклада, а при санкциях еще и замораживающих счета, когда Родина предоставляет прекрасные возможности для долгосрочных и доходных инвестиций.
Однако на этом моральное перерождение прежде несознательного гражданина не завершилось, и меценат добровольно взялся осуществить несколько резонансных благотворительных и дорогостоящих проектов, одним из которых стала передача в дар Третьяковской галерее коллекции уникальных работ русских авангардистов, приобретенных им в разное время на западных аукционах.
Кирилл проснулся без пятнадцати семь. И хотя день был воскресный, отведенный на отдых, нужно было оставаться в рабочем тонусе. Поэтому поездку в Москву предваряли бодрящая утренняя пробежка на десять километров по пересеченной местности с прослушиванием последних новостных подкастов BBC, турник, холодный душ, морковный фреш и омлет на завтрак, а также получасовая оперативка со всей командой перед завтрашним докладом Вепреву. Дальше все разъезжались по домам. Выходной сегодня был дан всем. Конечно, обычно командиры спецподразделений перед ответственным заданием никуда бойцов не отпускают, перестраховываются, минимизируют риски. Но здесь был особый случай. Все без досужих разговоров понимали серьезность и ответственность планируемой миссии. Если операция будет провалена, то и возвращаться будет некому. И, скорее всего, некуда. Оставшиеся в живых точно позавидуют мертвецам. Эта не произносившаяся вслух занозистая мысль цепким якорьком засела в сознании каждого бойца. Кирилл это почувствовал и дал всем свободное время, чтобы провести его наедине с родными.
Самого же его измучили иные мысли. Вроде бы сделано все возможное для подготовки операции. Но действительно ли все? Шок от технологических возможностей нейросетей и нового мира прошел, и в Ратникове подспудно стал побеждать здоровый консервативный скептицизм. Можно ли строить часть столь ответственной операции на прогнозе и моделировании нейросети? Где гарантии, что машинный алгоритм, придуманный человеком, не даст сбой? А если американцы вскроют ALT? Или уже вскрыли? Доверять можно только тому, кого ты знаешь. Своих бойцов он знал.
Но верно было и другое. Ратников чувствовал собственную технологическую отсталость не только на фоне прошаренной молодежи или айтишников службы, но и в среде своих ровесников, не пролежавших одиннадцать лет в коме. Откуда взяться уверенности, что он все делает правильно? Уверенности не было. Отчаянность положения усугублялась невозможностью поделиться с кем-либо собственными сомнениями. Нужно было держать их при себе. Делегировать ответственность тоже некому. Важно было излучать уверенность в победе. Иначе команду не удержать…
Ратников не стал вызывать беспилотник, а с удовольствием уселся за руль гибрида с редкой ныне механической коробкой передач. Из Сенежа до музея он домчался за тридцать семь минут, припарковался на стоянке у Крымского моста и около получаса ожидал Катю возле основного входа в Третьяковку. Он не торопил события. В терпеливом ожидании Кирилл обдумывал свой разговор с дочерью. Как и какими убедительными и кроткими словами объяснить ей, только привыкшей к отцу, чудесно воскресшему для ее полусиротской жизни, что он вновь вынужден покинуть ее? С риском не вернуться. Как переговорить с дочерью без ложного пафоса, чтобы поняла и не осудила. Как не травмировать ребенка?
Катя приготовила отцу сюрприз, явившись со своим молодым человеком под ручку и букетом пионов в руках. «Ну, когда-нибудь это должно было случиться», – подумал Кирилл.
Высокий, ладно сложенный черноволосый парень с прямо-таки греческим профилем и правильными чертами лица протянул руку:
– Даниил.
Ратников, пожав руку, озорно посмотрел на дочь:
– Жених? Не рановато?
– Папа! – Дочка зарделась.
– А что «папа»? Либо серьезно, либо никак.
– Я – серьезно, – разрядил обстановку Даниил.
– Вот! – торжествующе улыбнулась Катя и повернулась к отцу.
– Ну раз рекогносцировка проведена, выдвигаемся группой в экспозиционные залы.
– Почувствуем себя в авангарде мировой культуры, – продолжил молодой человек.
– Зачет, – одобрил Кирилл наличие у молодого человека чувства юмора, и все двинулись знакомиться с даром широкой меценатской души – коллекцией русского авангарда.
Три часа, потраченных на выставку с дополненной реальностью, оригиналами и голографическими проекциями картин Василия Кандинского и Михаила Ларионова, Марка Шагала и Давида Бурлюка, Эля Лисицкого и Казимира Малевича, Роберта Фалька и Аристарха Лентулова, оживающими фотографиями давно ушедших персонажей прошлого, впечатлили Кирилла, не привыкшего к визуальным эффектам в современном искусстве, в отличие от избалованного молодого поколения. Живущий опытом детства, он поймал себя на ощущении, что будто бы попал на факультет Гриффиндор в Хогвартсе, где оживали и разговаривали портреты умерших волшебников – преподавателей школы магии, где двигались лестничные пролеты и растворялись в воздухе предметы. И этот почти детский восторг от увиденного визуализованного чуда вновь обострил в Кирилле комплекс цифровой неполноценности, который он в себе постоянно подавлял.
После галереи был Парк Горького с обедом на проветриваемой летней (в апреле!) веранде ресторана русской гастрономии и смешливым разговором о национальной кухне под крепкий, медно-красного благородного цвета мацестинский крупнолистовой чай. Кирилл любил чаи, травы и разбирался в них. Евгений Матвеевич с детства приучал сына к суровой школе выживания, брал с собой в многодневные сплавы по горным рекам, походы в тайгу или в горы, где нужно было научиться выживать в экстремальных условиях дикой природы, распознавать, что допустимо к употреблению в пищу, а что несовместимо с жизнью, какие травы можно заварить вместо чая, а какие из них лечебные. Эти знания ему пригодились и во взрослой жизни.
Отец с детства приучал Кирилла к простоте. «Где сложно, там ложно. Где просто, там ангелов до ста», – любил говаривать отец, объясняя сыну этой поговоркой и гармонию жизненной аскезы, и удобную надежность архитектурной простоты шалаша, и креационистскую концепцию создания мира и первоматерии exnihileo – из ничего. «Не усложняй без нужды», – было другим популярным домашним наставлением отца. Позже, уже в академии, Кирилл понял, что отец так упрощенно объяснял ему закон экономии, более известный как принцип «бритвы Оккама»…[170]
Тогда как одна часть друзей Ратникова оставалась любителями кофе, а другая – нередко под влиянием служебных
