—А тебя не подташнивает?
—Ни в малейшей степени...
—Тебе же известно, милая моя, что самоуверенность может быть сведена до нуля.
Когда ее ноги ощутили свободу, она сползла с него вниз, однако пятками не коснулась пола, так как одной рукой он держал ее за спину, прижимая к себе. Она не заметила, как они вошли в их каюту, услышав лишь, как с грохотом захлопнулась дверь. Но стук ее сердца был еще громче.
—Должен признаться, что с тобой я, похоже, полностью утратил всю свою обходительность, — говорил он, обнимая ее и другой рукой, отчего она съехала немного вниз, а он, подхватив ее под ягодицы, прижал к своим бедрам, а затем его пальцы обняли ее за голову, гладя кожу под волосами. Она видела его чувственную улыбку, страсть в его глазах, губами ощутила его дыхание, когда он добавил: — Позволь мне убедиться, что все же не до конца утратил.
—Нет, Джеймс...
Однако губы его уже сомкнулись с ее губами, и стало ясно, что приближается неизбежное. Тягуче медленно, с бесконечной осторожностью он обволакивал ее своей безмерной нежностью, одаривал поцелуями, которые завораживали и заставляли уноситься невесть куда, будили всю чувственность, на которую она только была способна. Руки ее уже обвились вокруг его шеи, когда его искуситель-язык, заставив ее губы раскрыться, проник внутрь и стремительно вознес ее к высотам блаженства, и ей уже было безразлично, что он с ней делает. Нежная атака, как она чувствовала, таит в себе яростное желание. Ее или его? Она не знала. Она очутилась в эпицентре эротической бури, поглотившей и унесшей прочь ее способность замечать что-то иное, кроме этого мужчины, и того, что благодаря ему с ней происходило.
Боже, пробовать его на вкус, ощущать его, этот жар, проникающий в ее глубины, как бы сдирающий покровы со всех ее чувств и обостряющий наслаждение. Она забыла... Нет, просто сомневалась, что существует нечто, способное такой волной захлестнуть ее чувства, что она полностью отдастся этому... отдастся ему.
— Боже мой, женщина, ты заставляешь меня трепетать.
В его голосе она уловила изумление, ощутила дрожь в его теле... или дрожь пронизывает ее тело, готовое содрогнуться?
Она прижималась к нему так, словно от этого зависело, жить ей или умереть, поэтому ему было легко приподнять ей ноги и положить их вокруг своих бедер. Интимное касание, когда он вместе с ней двинулся к постели, подняло такую жаркую волну у ее чресел, что она не смогла удержать стон, поглощенный его ртом — его язык продолжал свои безумства.
Они вместе, несколько неуклюже, повалились на кровать, однако Джорджина не заметила, что обходительность вновь покинула его под напором желания гораздо мощнее ее собственного, ее же — превосходило все прежде ею перечувствованное с этим мужчиной. В следующий миг они уже рвали — в буквальном смысле слова — одежду друг с друга, даже не соображая, что отдаются на волю примитивнейших инстинктов.
А затем он оказался внутри нее, глубоко погруженным, и тело ее как бы облегченно вздохнуло, приветствуя его. Это продолжалось какой-то момент, когда она с тревогой поняла, что он делает то, чего не делал прежде — поднимает вверх ее колени, так высоко, что она ощутила свою полную беззащитность. Чувство тревоги было тут же забыто: новое положение дало ему возможность проникнуть в нее так глубоко, что, казалось, он достиг самых ее потаенных уголков. И в этот миг сноп искр в ее глазах сопроводил произошедший в ней взрыв, волны от которого разбежались по всему ее телу, прильнувшему к его телу, содрогающемуся и извещающему его о каждом собственном спазме, рожденном этим блаженством.
Она вскрикнула, даже не сознавая этого. Оставила кровоточащие полумесяцы на его плечах — тоже не сознавая этого. Вновь она отдала ему собственную душу. Но ни один из них не знал об этом.
Когда Джорджина обрела способность что-то соображать, она почувствовала сладостную истому и... то, что ей осторожно покусывают губы. Это навело ее на мысль, что Джеймс не разделил с ней это немыслимое блаженство.
—Ты?..
—Конечно же.
—О!
Но мысленно она произнесла еще и другое «О!», гораздо более удивленно. Так скоро? Хотела ли она вновь, как теперь, провалиться в никуда? Хватит ли у нее смелости? Но ее уже уносило желание самой начать пощипывать и покусывать его губы, тем самым она получила ответ, который сейчас и хотела получить.
39
— Разве тебе не известно, что браки заключаются для извлечения прибыли или для объединения видных семейств... что никак не относится к нашему случаю, так ведь, любовь моя? Однако в наши дни происходит возврат к примитивным первоосновам, общество дает санкцию на похоть. И я бы сказал, на этом мы и сходимся с тобой.
За две недели, минувшие с того рокового дня, когда она пала жертвой обходительности и нежности Джеймса Мэлори, Джорджина не раз вспоминала эти слова, находя в них подтверждение того, что в проснувшемся у него желании ей не следует видеть чего-то большего. Она тогда всего лишь спросила, как он собирается относиться к их браку — уважать его или считать, что его не существует. Его ответ она бы не назвала ответом. И ей не было нужды выслушивать, что единственное, что их объединяло, — это вожделение, во всяком случае, с его стороны.
И тем не менее столько нежности было в этом вожделении; так часто, лежа в его объятиях, она ощущала, как ее лелеют, чувствовала, что она почти что... любима. И это сильнее всего заставляло прилипать язык к гортани всякий раз, как она снова собиралась задать вопрос об их будущем. Разумеется, получить от Джеймса прямой ответ почти что невозможно. Если ответ не был презрительным, отчего она расстраивалась и замыкалась в себе, то он был уклончивым. Как ей очень скоро стало очевидно, любое упоминание о случившемся в Коннектикуте или даже намек на сам факт существования ее братьев превращал его в огнедышащего дракона, готового спалить ее своим пламенем.
Таким и было их существование — они оставались любовниками, составными частями пары. Но имелось одно особое обстоятельство. Под запретом находились деликатные темы. Это напоминало неписаный договор о перемирии, по крайней мере, так на это смотрела Джорджина. И если ей хотелось сейчас отдаться наслаждению с Джеймсом, а таково было ее желание, то приходилось на время забыть о собственной гордости и своих треволнениях. Вот завершится их плавание — и вскоре станет ясно, что с нею будет: намерен ли Джеймс оставить ее рядом с собой или отослать домой.
А время летело быстро. Поскольку теперь «Мэйден Энн» не должна была бороться со встречным западным ветром, то уже примерно через три недели после отплытия из Америки судно вошло в устье Темзы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
