Следы феодальной обособленности были явственно видны и на землях, находившихся под великокняжеским суверенитетом. Раскрывая особенности социальной структуры Московского царства, В. И. Ленин отмечал наличие в это время лично свободных крестьян (т. е. черносошных), светских землевладельцев (помещиков) и монастырей. Церковь в XVI в. была своеобразным государством в государстве. Руководство русской церкви на протяжении конца XV и всего XVI в. вело свою политическую линию, которая вступала в резкое противоречие с программой правительства в тех случаях, когда речь заходила о привилегиях духовенства.
В. И. Ленин в следующих словах вскрывает главные черты идеологии «чистого клерикализма»: «Церковь выше государства, как вечное и божественное выше временного, земного. Церковь не прощает государству секуляризации церковных имуществ. Церковь требует себе первенствующего и господствующего положения»[1530].
Свидетельством наличия живых следов феодальной раздробленности были, как пишет В. И. Ленин, «особые таможенные границы»[1531]. В XVI в. существовали многочисленные и разнообразные проезжие и торговые пошлины, сбор которых находился в руках особых правительственных агентов (таможенников). Неравенство в обложении местных и иногородних торговцев показывало еще прочность таможенных барьеров, порожденных неизжитостью в стране экономической и отчасти политической обособленности земель[1532].
Большое разнообразие окладных единиц, вводившихся для раскладки общегосударственных и местных податей, своими корнями уходит еще в удельную старину. В Новгородской земле на протяжении всего XVI в. существовала обжа как окладная единица. В Перми в середине XVI в. известны луки, которыми описывали угодья Кольского полуострова. В Пскове в дворцовых владениях, а иногда и в черносошных на Севере применялась выть (разного размера). Маленькая сошка (в 3 обжи) встречается в Новгородском, Двинском, Каргопольском и Турчасовском уездах[1533].
Не в меньшей степени сказывались и «особенности в управлении»[1534] отдельных земель. Особенно наглядно это проявилось в судьбах Великого Новгорода в составе Русского государства. Новгород в XVI в. сохранил многие черты былой самостоятельности. Новгородские наместники вели по поручению великого князя сношения со Швецией и Ливонией. Новгородский владыка, являвшийся ранее главой Новгородской республики, играл и в XVI в. большую роль в идеологической и политической жизни страны. Почти все архиепископы Новгорода конца XV–XVI в. за свое противодействие монарху были отстранены от власти (Геннадий, Серапион, Феодосий, Пимен, Леонид). В Новгороде сохранялись еще пятикончанские старосты и другие старые органы местной администрации. Собственный монетный двор выпускал там «новгородки», которые наряду с «московками» были основной денежной единицей Русского государства.
Включение удельных и когда-то самостоятельных княжеств в политическую систему Русского государства было длительным процессом, который прошел несколько этапов. Одним из них являлось создание на месте этих княжеств областных дворцов. Сохраняя прежнюю территориально-административную целостность ряда уделов, московское правительство в конце XV — первой половине XVI в. организовывало для управления их землями специальные ведомства — дворцы. Так, присоединение Новгорода и образование там фонда великокняжеских земель вызвали необходимость создания ведомства новгородского дворецкого[1535]. Ликвидация самостоятельности Твери привела к сложению там Тверского дворца (до 1503 г.). Позднее к Тверскому дворцу были присоединены земли бывшего Волоцкого удела[1536]. После падения самостоятельности Рязанского княжества создается Рязанский дворец. Существовал также Нижегородский дворец. В 20—30-е годы XVI в. на месте старых удельных княжеств возникли Дмитровский и Углицкий дворцы. Великокняжескими землями на основных территориях Русского государства ведал дворецкий, позднее получивший название «большой».
Функции его были довольно обширными. Дворецкий ведал в судебно-административном отношении населением великокняжеского домена, выступал часто в качестве судьи последней инстанции. Принимал самое активное участие и в решении общегосударственных дел, подчас даже более непосредственное, чем члены Боярской думы. Важнейшим чином, очевидно, был конюший. Даже дворецкий на лестнице чинов рассматривался вторым, т. е. «под конюшим первой»[1537]. Из двух братьев Челядниных старший (Иван) был конюшим, а младший (Василий) дворецким. Конюшие упоминаются впервые при Василии III. В это же время в связи с возросшим значением огнестрельного оружия появился дворцовый чин оружничего. Меньшим почетом пользовались ясельничие, сокольничие, ловчие и постельничие. Но тем не менее лица, ведавшие охотой, всегда находились вблизи великого князя. Об особом пристрастии Василия III к «потехе» (охоте) сохранилось много известий в источниках.
Видную роль в организации всей текущей работы правительственного аппарата играли казначей и его непосредственный помощник — печатник. Казначеями назначались не представители княжеско-боярской знати, а лица, хорошо знавшие финансовые дела и вопросы внешней политики. В первой трети XVI в. должности казначея и печатника находились в руках Траханиотов и Головиных (Ховриных), особенно близких к самому великому князю. Траханиоты выехали на Русь вместе с его матерью Софией Палеолог. Ховрины также происходили «из грек».
Дворцовые чины не включались еще в думский аппарат — у них был свой, строго очерченный круг дел[1538]. В задачу дворца входили кроме всего прочего и хозяйственные заботы (обеспечение государева двора хлебом, медом, рыбой и другими припасами)[1539]. И вместе с тем влияние деятелей дворцового аппарата на управление страной в целом было весьма значительным. Достаточно вспомнить фигуры братьев Челядниных, казначея Юрия Траханиота, М. Ю. Захарьина и др. Но все же преувеличивать роль дворца как центра управления государством нельзя. Часто власть сосредоточивалась у тех или иных лиц не по должностному признаку, а по степени близости к великому князю. Так, М. Ю. Захарьин продолжал занимать главенствующее положение в государственном аппарате, хотя уже в начале 20-х годов перестал быть тверским дворецким, а И. Ю. Шигона Поджогин был чуть ли не фигурой № 1 после Василия III, хотя дворцовый чин получил только в 1532 г.
Большинство лиц дворцового аппарата, особенно в первый период правления Василия III (до начала 20-х годов XVI в.), вышли из среды старомосковского нетитулованного боярства или вообще из незнатных кругов служилого люда, не имевших прочных поземельных связей и остатков прав суверенных властителей. Этим объясняется их преданность делу великокняжеской власти. Правда, во второй период правления Василия III картина несколько изменилась. Влияние приобрели такие представители ярославских княжат, как И. И. Кубенский, или стародубские княжата (И. Ф. Палецкий). Это находит объяснение в общей политической линии правительства 20-х — начала 30-х годов. Но и в этом случае во дворец вошли те княжата, которые давно потеряли свои суверенные права на местах.
Усиление роли дворца в первой трети XVI в. было явлением временным, переходным. Оно напоминает известное возрастание власти наместников. Развитие наместнической системы имело свое позитивное значение, ибо пришло на смену удельной разобщенности земель, но само явилось результатом сохранения отдельных ее элементов. Дальнейшее слияние земель воедино привело к торжеству функционального (приказного) управления, пришедшего на смену территориальному (дворцовому).
История Боярской думы в изучаемый период может быть прослежена только в самых общих линиях, что объясняется скудостью сохранившихся источников. В первую треть XVI в. в Думу входили всего два чина — бояре и окольничие. В 1517 г. И. Ю. Поджогин называется сыном боярским, «которой у государя в думе живет»[1540]. Обычно на это свидетельство ссылаются, когда говорят о зарождении чина «думных дворян». Но до 1553 г. аналогичные сведения в источниках отсутствуют. Очевидно, в 1517 г. речь шла еще о личной близости Шигоны к великому князю, а не о формирующемся особом чине.
Характеризуя деятельность Боярской думы, надо иметь в виду две стороны. Во-первых, не все члены Думы играли в деятельности Думы равную роль (М. Ю. Захарьин, например, был в конце правления Василия III наиболее значительной фигурой из бояр), и, во-вторых, не всегда важнейшие государственные дела поручались членам Боярской думы. Дворецкий с его ведомством, казначеи, да и просто любимцы великого князя, вроде Шигоны Поджогина, решали часто больше, чем те или иные бояре. Четкой регламентации деятельности лиц и учреждений в это время не было. Но в целом бояре занимали важнейшие посты в центральном и местном аппарате. Великий князь не мог еще нарушить традицию формирования состава Боярской думы, но мог для ведения практической деятельности привлекать лиц, наиболее ему послушных и необходимых.
