Читаем без скачивания Битвы за корону. Прекрасная полячка - Валерий Елманов

— Правильно тебе Яким сказал, — обратился я к Хованскому. — Нынче не свят день был, и ты не в церковь пришел, а на стрельбы. Эвон, сам Федор Борисович и то куда проще оделся.

Да и позже, по ходу своей речи нашел «доброе» словцо чуть ли не для каждого. Мол, довелось мне наблюдать, как они трапезничали. Ели нехотя, кривились, зато позже своими собственными припасами голод утоляли. И, покосившись в сторону Барятинского, продолжил:

— Условия пребывания здесь должны быть равны для всех, потому не удивляйся, княжич, когда нынче, вернувшись, увидишь, что из твоего шкапчика исчезла вся еда. То по моей указке десятники их для общего котла забрали. Да и у других все вычистили. И с конями непорядок. У тебя, княжич Долгорукий, кажется, турский аргамак здесь?

— На нем приехал, — горделиво откликнулся он.

— Плохой конь, — поморщился я. — Годится только для воеводы, да и то в одном случае — на въезде в столицу, чтоб перед москвичами покрасоваться, а в поход на нем… Резв, конечно, не спорю. Если с поля боя бежать без оглядки — цены ему нет. Но ты ж бежать не думаешь?

— Нет! — торопливо выпалил Долгорукий.

— И я о том же. Потому и повелел, чтоб завтра его мои гвардейцы обратно на конюшню к твоему стрыю отвели. И пуховая перина тебе, Головин, тоже ни к чему. Для гвардейца кулак — подушка, трава — лежак, костер — одеяло. Словом, ничего лишнего.

Слушали молча, лица угрюмые. Понимаю, не нравится. А уж как мне-то вчера не понравилось увиденное… И ничего, терпел целый день. Да и сегодня вкалывал без дураков, стремглав кидаясь выполнять любой приказ своего десятника. Впрочем, я и сейчас не собирался читать нотацию. А зачем? Умный на примере моем и Годунова понял, а дураку объяснять — язык сотри, а все без толку. Но кое-что сказать следовало. К примеру, о равенстве и братстве между боевыми соратниками, без чего невозможна взаимовыручка в бою.

— У меня гвардейцы всегда о первой заповеди помнят: сам погибай, а товарища выручай. А теперь скажи-ка, княжич Хованский, кто тебя, раненого, на своем горбу потащит, коль ты через губу на всех плюешь? А ты кого понесешь?

Тот потупился, а у меня возникла идея завтра же, да и не только завтра, но и впредь ввести ближе к обеду отдельное занятие, «Отступление с ранеными». Поглядим, как управятся. А под конец я, еще раз напомнив насчет равенства и братства, заметил, что выдвигать в десятники буду не по титулам и чинам, и заявил:

— Есть у меня на примете с десяток сообразительных, из коих… — И принялся загибать пальцы, перечисляя и не забывая указать, кто чей сын. Были там гончары, кузнецы, древоделы, бортники, а парочка вообще родителей не имела, сироты, да и в прежней жизни один со скоморохами ходил, а второй поводырем был у нищих.

— Вот их-то в первую очередь и поставлю, — подвел я итог.

Они озадаченно переглянулись, ибо фамилий ни одного из присутствующих не прозвучало.

— А мы что ж, вовсе не годны? — вырвалось у Хованского.

— Ты про себя спрашиваешь или про всех разом? — уточнил я.

— Про всех.

— Есть кое-кто годный, — согласился я. — Вот ты, к примеру. Но десятником тебе не стать — спеси много. Кто не научился подчиняться, никогда не сможет хорошо командовать. Вот Федор Борисович Годунов это хорошо усвоил, никогда не чинился, что он — царевич. Да что я говорю, когда вы и сами сегодня его в деле видели. Коль решился встать в общий строй рядовичем, то и вел себя соответственно. Вы же… — Я пренебрежительно поморщился и махнул рукой. — Словом, пока подчиняться не научитесь, не видать вам следующего чина в моем полку.

Все недовольно загудели, обиженно поглядывая на меня. Кажется, народ мало что понял. Ну и наплевать.

— А кому мой порядок не по нраву, — равнодушным тоном добавил я, — не удерживаю. Как говорится, вот бог, а вот порог. Хоть завтра уезжайте, неволить не стану. Будем считать, не справились вы с моими требованиями, ибо духом жидки оказались. Так что до утра подумайте, а там ко мне. Но запомните: уехавшего обратно не приму. И еще одно. Тех, кто все-таки надумает остаться, но своего поведения впредь не изменит, сам в ближайшие дни выгоню. — И перекрестился, подтверждая истинность сказанного.

Долгоруким же, оставив их наособицу, строго заметил, что в связи с нашим родством их четверых я повелю гонять не до седьмого пота, но заставлю пролить семижды семь потов, дабы сделать из них хороших воевод. Потому пусть призадумаются — потянут ли.

Тем же вечером я предложил Федору пари: сколько княжат завтра надумают уехать. Он поначалу вяло отмахнулся, но я настаивал, и тот поставил на десятерых, то есть на треть. Я был скромнее, посчитав, что уйдут пятеро. Подключившаяся к нашему спору Любава — она нынче впервые вышла к столу, — узнав, о чем идет речь, тоже назвала свою цифру: трое.

— А ты как мыслишь? — осведомился я у Павлины-Галчонка, оказавшейся поблизости.

— Ежели по мне, я б нипочем не ушла, — грустно сказала она. — Да и они, чай, не дурни, соломой набитые. Нешто от таковского счастьица по доброй воле отказываются? Потому мыслю, можа, один глупый и сыщется, да и то навряд — княжичи все-таки.

Как ни странно, именно она и выиграла. Оказалось действительно «навряд», то есть ни одного. Не нашлось таковых и к вечеру, хотя десятники, почуяв мою поддержку, принялись гонять их вдвое больше прежнего, словно наверстывая упущенное и мстя за те поблажки, которые предоставлялись им ранее.

Да и на занятии с ранеными, которое я ввел, никто не охал, не кряхтел и тащить на себе сыновей гончаров, огородников и нищих не отказывался. Хованский же, желая исправиться, взвалил на плечо того самого здоровенного Якима. И ведь донес. Да и позже, после обеда, стоя подле казармы, говорил с ним куда добродушнее.

— А и здоров же ты, паря. Я ить хоть и княжич, а вишь, — он с улыбкой оглядел себя, — не в коня корм. Зато ты могутный, аж завидки берут. — Но под конец, не удержавшись, все-таки попрекнул: — А когда я тебя с плеча на плечо перекладывал, ты понапрасну мне подсоблял. Я б и сам управился.

— Дак тяжко было. Я ж почитай вдвое поболе тебя.

— Сказывал же десятник — без чувств ты, — поучительно заметил княжич. — А коль без чувств, стало быть, и неча. А то не в зачет пойдет. На меня и так князь Федор Константиныч таращился всю дорогу, ажно спина зудела. Опять же вдруг и в самом деле доведется тащить тебя, ежели чего. Стало быть, надобно, яко в бою. Вот и смекай.

Случайно услышанный разговор окончательно меня успокоил. А Хованский ближе к вечеру улучил момент и выцепил меня для разговора один на один, попросив, чтоб я и с него тоже сгонял семижды семь потов, как с княжат Долгоруких.

— Значит, хочешь воеводой стать?

— Хочу, — кивнул он, твердо добавив: — И стану. Вот яко ты.

Я оценивающе посмотрел на него. А что, и впрямь может. Упрям, чертяка. Упрям и… умен, быстро выводы делает.

Правда, он понял мой взгляд иначе. Покраснел, набычился и с явным вызовом заявил:

— Ну и пущай ростом не вышел. Не всем же такими, яко ты, быть.

М-да-а, комплексует парень, явно комплексует. А что, если…

— Для воеводы рост не помеха, — пояснил я. — Слыхал я о паре великих воевод, которые повыше тебя разве на вершок были, не больше. Зато тут, — легонько коснулся я головы Хованского, — у них все в порядке было. Этим они и брали. Этим, да еще тем, что ратники в них верили. Верили и любили. — И рассказал ему пару историй про Ганнибала и правую руку Александра Македонского, Птолемея.

Оказалось, обнадежил парня, но не до конца, поскольку он, выслушав меня, со вздохом заметил:

— А все ж таки они на вершок поболе.

Я прикинул. Вроде бы ему семнадцать, шансы вытянуться имеются. К тому же помню я его батюшку. Тоже не больно-то высок, но сантиметров на десять побольше, а сын обычно отца в росте обгоняет. А чтоб вера появилась…

— Так и быть, пришлю тебе одно зелье, — улыбнулся я. — Но имей в виду: действует оно исключительно в совокупности вон с той штукой. — И указал на турник, видневшийся вдали. — Если будешь на нем висеть по два часа в день и принимать по ложке моего снадобья на ночь, на один вершок точно прибавишь, а там как знать, может, и побольше.

— Нешто и впрямь поможет? — неуверенно протянул он, но глаза уже жили надеждой.

— А ты на меня посмотри, — предложил я. — Я в твои годы таким же, нет, чуть повыше был, но ненамного, где-то на полвершка. А сейчас сам видишь, каков стал…

И заторопился к Годунову. Пора отвлечь царевича от черных дум, тем более, когда я в полдень пообещал закатить ему нынче вечером концерт, он несколько оживился, выйдя из своего оцепенения, и даже слабо улыбнулся.

Ну да, на том и базировался мой расчет. Вначале поставить перед неприятным фактом, а затем… Для того я и взял с собой гитару. Негромкие песни о любви, горящие свечи, твою руку, в смысле Федора, ласково пожимает нежная женская рука… Короче, все вместе должно вначале возбудить, а потом и побудить… кое к чему. Например, отправиться ночью в гости. Благо недалеко. И либо я вообще ничего не понимаю в мужиках, либо Федор должен клюнуть. Неважно, какие чувства при этом будут его обуревать. Пускай на первом месте окажется ненависть или желание отомстить. Авось оно поначалу, а потом…