— О-о! — словно защищаясь, выставил ладони король. — Я этого не знаю. Не хочу слышать!
— Так, к моему сожалению, говорят все вчерашние друзья и союзники, — с горечью произнес Врангель. — Хорошо. Этот грех я беру на свою душу. Бог и армия поймут меня. Не осудят и потомки, надеюсь.
— Уреду, поступите према своим нахоhену, али имаjте у виду да ja не одговарен за последице![34] — Александр начинал сердиться не на шутку. — Я предупредил вас, как друг, но — оставим это.
— Оставим, — устало отозвался Врангель. Безразличие овладевало им. Он чувствовал себя подавленным и думал лишь о том, как поскорее выбраться из дворца.
— Есть и последний вопрос, который мы должны обсудить, барон, — продолжал между тем Александр. — Конференция, которую державы готовы провести в Генуе.
— Неужели вы, ваше величество, сядете за стол переговоров с большевиками?! Это равносильно их признанию! И гибели всего «белого дела»! — Врангель бросил сигару в пепельницу.
— Вы же знаете: я не признаю большевиков. Я — против установления дипломатических отношений с Советской Россией. Решительно против! Однако, барон, интересы европейской политики.
— Да, но за признанием большевиков де-факто последует цепь договоров и признание де-юре...
— Пока я жив, — высокопарно перебил Александр, — договора с большевиками не будет.
— Я верю в это, ваше величество. Верю в благородство и крепость вашего государства. Но что должен делать я, лично я? Теперь?
— Вы должны выступить... с заявлением о Генуе.
— Это невозможно! Это... предать армию! — восклицал Врангель растерянно, не вполне владея собой.
— Вы не даете мне сказать, барон, — строго заметил король. — То je невероватно![35]..» Вы должны высказаться в том плане, что ни к какому вооруженному выступлению не готовитесь и все силы направляете на то, чтобы помочь своим бывшим боевым соратникам честным трудом обеспечить себе жизненное существование в приютивших вас дружественных странах. Таков смысл заявления. Чем скорее вы его сделаете, тем лучше. В ваших же интересах. И не будем это обсуждать, барон. Прошу вас — от имени страны, на гостеприимство которой у вас нет оснований жаловаться. — Александр многозначительно посмотрел на большие напольные часы.
Врангель проследил за его взглядом и не поверил глазам: аудиенция продолжалась всего двадцать с небольшим минут. Ему казалось, он подвергается пытке больше часа. Уловив нетерпенье короля, главнокомандующий встал и молча поклонился. Он был совершенно раздавлен этой беседой, похожей на судилище. Всегда мягкий, уступчивый, Александр продемонстрировал силу и характер. Едва Врангель приблизился к дверям, они открылись, и тот же офицер, словно все это время стоял тут ожидая — подслушивая или охраняя своего короля, — повел Врангеля анфиладой комнат к выходу. Главнокомандующий сник, словно стал меньше ростом, и даже походка у него изменилась. Он шел, чуть ссутулясь, не поднимая острых колен. Полы черкески, обычно взлетающие вокруг длинных ног, едва колыхались. Папаху он, задумавшись, нес в руке, так и не надев ее на голову. В довершение на улице случилось событие, окончательно испортившее ему настроение...
Когда, с трудом приободрившись, он появился из двери, Перлоф приказал кучеру трогать. Лакированное ландо лихо подкатило к подъезду. Врангель занял свое место. По его застывшему лицу контрразведчик понял, что сейчас не время задавать вопросы.
— Трогай! Живо! — приказал он казаку, делая знак охране, находившейся неподалеку, на улице, приготовиться к движению.
Донцы лихо поднялись в седла, построились, ожидая, пока проедет мимо пролетка с главнокомандующим.
— Ни к чертовой матери, Перлоф! Нас хотят уничтожить! — в бешенстве, которое внезапно сменило апатию, сказал Врангель. И выпрямился: — Но мы будем бороться, будем бороться, Перлоф!
Пролетка направилась на улицу мимо полосатых будок. И тут, неизвестно откуда, выкатился внезапно навстречу огромный, точно погребальный катафалк, черный автомобиль.
Столкновение казалось неминуемым. Кучер, в полной растерянности, натянул вожжи. Жеребцы всхрапнули, присев на задние ноги, и резко рванули вправо. Ландо и мотор зацепились. Раздался треск. Задняя ось лопнула, колесо отлетело и медленно покатилось в сторону. Пролетка осела набок, перекосилась.
Выпрыгнув, Врангель едва удержался на ногах.
Фон Перлоф непроизвольно выхватил револьвер.
— Оставьте, — тихо приказал Врангель. — Вы перебьете дипломатов. Не видите — французы! Не хватало нам только этого.
Праздношатающиеся смеялись, показывали пальцами на русских военачальников, всегда таких гордых и презрительных, оказавшихся теперь в столь смешном положении. Казак-кучер оттащил пролетку в сторону и успокаивал коней, забыв про своих седоков. Неподалеку бестолково суетились сопровождающие их охранники.
— Что вы встали, как баба, генерал! — вспылил, вновь потеряв самоконтроль, Врангель. — Прикажите наконец подать мотор. Бегом! — он выругался и впервые в жизни топнул ногой от ярости...
Перлоф призывно помахал рукой своим, но те не поняли его жест, и тогда он неловко побежал за автомобилем под смех зевак, остановившихся на тротуарах.
Глава двадцать первая. ПРОГУЛКИ КАПИТАНА КАЛЕНТЬЕВА
1
Капитан Калентьев гулял по Софии. София ему не нравилась.
Другое дело Велико-Тырново. Калентьев получил разрешение Кутепова и снял там для себя комнату на старинной улице, носящей имя русского генерала Гурко. Согласно инструкции, каждый пятый вечер он сидел в ресторане «София», у окна, положив перед собой серебряный портсигар с монограммой «Г» и «К». Он ждал связного. Связной должен был сказать: «Простите, не смогли бы вы поменять тысячу левов на франки?» А он ответит: «Вы обратились не по адресу, милостивый государь. Но я могу указать такого человека». Связной обязан был передать деньги и срочный приказ Центра. Калентьев знал его: коренаст, рыжеват, похож на немца. Зовут «Мишель». Впрочем, мог прибыть и другой. Связной прибыл благополучно в Софию, но дважды не выходил на встречу. Что-то мешало ему. Что? Это предстояло выяснить со всей осторожностью. И побыстрей. Можно было выждать — в других условиях. Но не теперь: у Калентьева накопилась срочная информация, а ситуация становилась напряженной. Поэтому и пришлось ему отправиться в Софию...
Капитан не спеша шел парком «Борисова Градина». Он всегда, по приезде, начинал день с прогулки, чтобы размяться, а заодно проверить, не тянет он за собой ненароком филера. Калентьев подумывал о том, что линия связи у него после переезда в Болгарию несколько сложна и громоздка, следовало бы ее упростить, а его визиты в Софию свести к минимуму. С другой стороны, в Тырново каждый новый человек на виду, их встречи следовало бы «ставить», как шекспировский спектакль, на это ни времени, ни сил уже не оставалось. Все же сказывались перегрузки последних лет, с ними тоже невозможно было не считаться. А еще Калентьев с нежностью подумал о своей помощнице Леночке, Елене Владнславовне Андриановой, по легенде — дочке корниловского полковника, георгиевского кавалера и первопоходника, пропавшего без вести при эвакуации Симферополя. После константинопольских мытарств добрые люди помогли ей перебраться в Софию и устроили сначала в русский хирургический госпиталь на улице Искрь, а потом, с трудом, в русскую амбулаторию поближе к центру и посольскому особняку, на Московской улице. Здесь Елена Владиславовна имела вполне сносные условия: работа через день, небольшое, но все-таки жалованье, добрые знакомства и приличное окружение. Елена вела довольно замкнутую жизнь. Недавно она познакомилась, правда, с милым ей Альбертом Николаевичем Венделовским, дипкурьером штаба главнокомандующего. Молодые люди открыто встречались всякий раз, когда дела службы забрасывали его в Софию, но его приезды не были слишком частыми. Еще реже приезжал из Тырново друг и соратник отца, капитан Калентьев, так много сделавший для нее. Иногда присылал «своего денщика» — крепкого парня, у которого одно плечо было чуть выше другого, — передавал с ним коротенькие записки, немного денег, «луканки» — сырокопченую колбасу — или любимый ею слоеный пирог с овечьим сыром. Вот и все знакомства Андриановой. А в обычные дни — работа в амбулатории; прогулка до комнатенки на мансарде трехэтажного дома по улице Графа Игнатьева, которую она снимала; немудреная еда: «фасул чорба» — суп или «фасул яхния» — тушеная фасоль, «кисело млеко»; уединенная однообразная жизнь, никаких развлечений, случайных знакомств. Елена Владиславовна Андрианова, она же Надежда Андреевна Бекер, она же Мадлен Лepya, милая сероглазая девушка с ямочками на бледных щеках, и была теперь софийской связной Калентьева.
Найти ее сегодня являлось первоочередной задачей: она должна была переправить к нему «Мишеля». Возможно, она знала, что произошло с ним, — если, конечно, «Мишель» не «засветил» ее. Прежде всего следовало навестить амбулаторию, под видом больного, естественно.
