Каспару, еще в полусне, показалось, что это голос Хикеля. Где-то стукнуло отворяемое окно, голос на улице что-то произнес, что именно, Каспар не разобрал, в доме хлопнула дверь. Потом все стихло. Каспар повернулся на другой бок и снова стал засыпать, но тут к нему постучали.
— Кто там? — спросил юноша.
— Откройте, Каспар, — послышался за дверью голос Кванта.
Каспар вскочил, отпер дверь.
Квант, вполне одетый, вырос на пороге. Лицо его в предрассветном сумраке выглядело блекло-зеленым.
— Президент скончался, — проговорил он.
Каспар сидел на краю кровати, и все плыло перед его глазами.
— Я собираюсь туда, если хотите идти со мной, поторапливайтесь, — продолжал Квант.
Каспар быстро оделся, его шатало, как пьяного.
Через десять минут он уже шагал рядом с Квантом по направлению к Хейлигенкрейцгассе. В саду перед фейербаховским домом толпились люди — заспанные и перепуганные. Мальчонка из булочной сидел на ступеньках и рыдал, прикрывая лицо белым фартуком.
— Как вы полагаете, можно ли нам подняться наверх? — спросил Квант писца Дильмана; с лицом черным как туча, низко надвинув шляпу, тот расхаживал взад и вперед по дорожке.
— Тело еще не доставлено в город, — отвечал вместо него артиллерийский полковник, на усах которого повисли маленькие дождевые капли.
— Я знаю, — сказал Квант и не без робости последовал за Каспаром, уже вошедшим в дом. Внизу все двери стояли настежь. В кухне две служанки сидели у плиты. Казалось, они в страхе к чему-то прислушиваются. До Каспара и Кванта донесся чей-то душераздирающий голос, слышавшийся все ближе и ближе. И тут же какая-то женщина с заломленными в отчаянии руками пробежала мимо них, непрерывно крича как безумная.
— Несчастная, — в расстройстве пробормотал Квант.
Это была Генриетта. Она продолжала кричать, покуда не подоспели ее приятельницы, среди них фрау фон Штиханер. Дамы хлопотали вокруг Генриетты, которая кулаками отталкивала их.
— Я знала, знала, — выкрикивала она, — они его отравили! — Глаза ее налились кровью, взгляд сделался багровым. Она ринулась в соседнюю комнату — широкий капот ее развевался, точно крылья, — все громче крича: — Они его отравили! отравили! отравили!
Взор Каспара невольно остановился на портрете Наполеона, насупротив которого он стоял. Ему казалось, что нарисованный император очень устал от своего вечно величавого поворота шеи.
— Пойдемте, Каспар, — сказал Квант, — здесь слишком много горя.
В сенях президент управления Миг беседовал с Хикелем. Лейтенант полиции докладывал о подробностях катастрофы. В Оксенфурте-на-Майне его превосходительство пожаловался на плохое самочувствие и лег в постель; ночью у него сделался жар, срочно призванный врач отворил ему кровь и сказал, что болезнь не внушает опасений. На следующее утро президент внезапно скончался.
— Какими же причинами объяснил врач наступление смерти? — спросил господин фон Миг, одновременно склоняясь в поклоне, так как к нему подошли фрау фон Имхоф и фрау фон Каннавурф. Фрау фон Имхоф плакала.
— Причиной предположительно была сердечная слабость, — пожимая плечами, ответил Хикель.
Несмотря на ранний час весь город был на ногах. Над Апелляционным судом развевались два черных флага.
Каспар весь день не покидал своей комнаты. Никто к нему не заходил. Он лежал на диване, закинув руки за голову и уставившись в пустоту. Под вечер он почувствовал голод и спустился вниз. Кванта дома не было. Учительша сказала:
— В четыре часа привезли тело президента. Вам следовало бы сходить туда, Хаузер, и в последний раз взглянуть на него.
Каспар, едва не подавившись куском хлеба, кивнул.
— Теперь вы видите, как я была права насчет этих плакальщиц, — продолжала болтать учительша. — Но мужчины ведь всегда уверены, что все сложится именно так, как они рассчитывают.
В сенях фейербаховского дома толпился народ. Каспар забился в угол и некоторое время оставался незамеченным. Он дрожал всем телом. От странного запаха, заполнившего весь дом, его сознание мутилось. Вдруг он почувствовал, что кто-то берет его за руку, поднял глаза и увидел фрау фон Имхоф. Она подала ему знак следовать за нею. Они вошли в большую комнату, где посредине был установлен катафалк. Трое сыновей сидели у изголовья покойного, Генриетта недвижимо распростерлась над его телом. У окна стоял надворный советник Гофман с директором архива Вурмом. Больше никого в комнате не было.
Лицо покойного поражало своей лимонной желтизной. В уголках тонкого поджатого рта мускулы образовали желваки. Пепельно-седые волосы походили на коротко подстриженный мех. Ни следа величия в этих чертах, только страдание, страдание до скрежета зубовного и леденящий нечеловеческий страх.
Каспар никогда еще не видал покойников. На его лице отразились мука и любопытство, глаза закатились, всеми десятью пальцами он судорожно вцепился в подбородок. Сердце его исходило слезами.
Генриетта Фейербах подняла голову, склоненную на тело отца. Когда она увидела юношу, черты лица ее исказились до неузнаваемости.
— Он погиб из-за тебя! — крикнула она голосом, от которого мороз пробегал по коже.
Губы Каспара приоткрылись. Весь подавшись вперед, он уставился на обезумевшую женщину и дважды ударил себя кулаком в грудь, казалось, он вот-вот рассмеется, но из его глотки вырвался лишь какой-то глухой звук, и он без чувств грохнулся оземь.
Все оцепенели. Сыновья президента поднялись со своих мест и горестно смотрели на недвижно лежащего юношу. Директор Вурм, очнувшись, ринулся к двери, вероятно, чтобы позвать врача. Благоразумный Гофман удержал его, заметив, что не следует привлекать всеобщее внимание. Фрау фон Имхоф опустилась на колени возле Каспара и увлажнила его виски ароматной водой. Он стал постепенно приходить в себя, но подняться и сделать несколько шагов смог только минут через пятнадцать. Фрау фон Имхоф вывела его из комнаты. Чтобы не протискиваться сквозь толпу в коридоре, она через черный ход прошла с ним в сад и предложила проводить его домой.
— Нет, — неестественно тихим голосом отвечал Каспар, — я пойду один. — Он втянул воздух носом. Пульс его бился так часто, что жилки на шее ходили ходуном.
Не слушая ласковых уговоров молодой женщины, он, пошатываясь, зашагал по главной аллее сада. У портала ему навстречу попался лейтенант полиции.
— Ну-с, Хаузер, — обратился он к Каспару.
Юноша остановился.
— У вас, конечно, есть все основания печалиться, — зловеще произнес Хикель, — кто же, кроме Фейербаха, окажет вам столь действенное заступничество?
Каспар ни слова ему не ответил. Он смотрел сквозь лейтенанта, словно тот был из стекла.
— Добрый вечер, — вдруг послышался голос, нежный, как колокольчик, странно растрогавший Каспара. Фрау фон Каннавурф стояла подле него. Хикель сделался бледнее обычного.
— Сударыня, — проговорил он, — дозвольте мне, воспользовавшись случаем, принести к вашим стопам мое безмерное уважение. — В галантности лейтенанта было что-то судорожное.
Фрау фон Каннавурф невольно попятилась, вид у нее был испуганный.
Лейтенант полиции походил на человека, собравшегося прыгнуть в воду. Он нагнулся и, прежде чем молодая женщина сумела этому воспрепятствовать, схватил ее руку и поцеловал, одними зубами. Когда он выпрямился, губы его все еще были раздвинуты. Ни слова более не проронив, он поспешил удалиться.
Фрау фон Каннавурф смотрела ему вслед широко открытыми глазами.
— Какой страшный человек, — прошептала она. Каспар оставался безучастен. Она молча проводила его домой.
Едва он переступил порог своей комнаты, как в глазах его зажегся какой-то нездешний огонь, они светились в темноте, словно два светлячка. Он встал на самую середину комнаты и, дрожа с ног до головы, произнес своего рода заклинание.
— Я знаю тебя и тебя зову. Если ты мать, выслушай меня. Я иду к тебе. Иначе мне нельзя. Я пришлю к тебе гонца. Если ты мать, ответь мне: к чему бесконечное ожидание? Страх мне больше неведом, а беда моя велика. Они зовут меня Каспаром Хаузером, но ты меня зовешь по-другому. Я приду в твой замок. Гонец мне верен, господь укажет ему путь, а солнце этот путь осветит. Снизойди до моего гонца и передай мне весть через него.
Непостижимое спокойствие вдруг овладело им. Он сел к столу, взял лист бумаги и написал — темнота, видно, не мешала ему — все те же слова. Потом сложил лист пополам и, так как воска у него не было, зажег свечу, наклонил, чтобы с нее накапало сало, и пришлепнул его своей печаткой с изображением коня и надписью: «Горд, но добр».
Прошло полчаса, Каспар все еще сидел неподвижно с закрытыми глазами и улыбался. Минутами казалось, что он молится, ибо губы его шевелились. Он думал о Шильдкнехте. Всеми силами души хотел видеть его сейчас.
