И, словно этому желанию была сообщена магическая сила претвориться в действительность, со двора вдруг послышался троекратный мелодический свист. Каспар распахнул окно. Это был Шильдкнехт.
— Сейчас иду, — крикнул юноша.
Спустившись вниз, он схватил пришельца за рукав, увлек через калитку в безлюдный переулок и жестом предложил следовать за ним. Время от времени Каспар замедлял шаг и озирался. Миновав домик мытаря, они вышли на лужайку. На краю ее стояла крестьянская телега. Каспар вскочил на нее и усадил рядом с собою Шильдкнехта. Потом, наклонившись к его уху, сказал:
— Сейчас вы нужны мне.
Шильдкнехт кивнул.
— Все поставлено на карту, — продолжал Каспар.
Шильдкнехт кивнул.
— Вот письмо, его должна получить моя мать.
Шильдкнехт снова кивнул, на сей раз преисполненный благоговения.
— Знаю, знаю, — сказал он, — княгиня Стефания.
— Откуда вы знаете? — невнятно шепнул ошеломленный Каспар.
— Читал. В книжке статского советника читал.
— И ты знаешь, куда тебе следует идти, Шильдкнехт?
— Знаю. Ведь это же в нашей земле.
— И ты отдашь ей письмо?
— Отдам.
— И поклянешься вечным блаженством, что сделаешь это собственноручно? Войдешь в замок? Или в церковь, если она молится там? Остановишь карету, если она едет в ней?
— Тут и клясться нечего. Я это сделаю, хоть трава не расти.
— Если бы я попытался это сделать сам, я бы и до ближайшей деревни не дошел. Они бы меня схватили и заперли.
— И это знаю.
— А как ты будешь действовать?
— Оденусь в крестьянское платье, днем буду спать в лесу, ночью идти.
— А куда ты спрячешь письмо?
— В чулок.
— А когда сможешь двинуться в путь?
— Когда угодно. Завтра, сегодня, сейчас, если хотите. Это, конечно, дезертирство, ну да не беда.
— Ежели удастся, то не беда. Есть у тебя деньги?
— Ни гроша. Ну да не беда.
— Нет, деньги тебе нужны. И много. Пойдем со мной, деньги я раздобуду.
Каспар вскочил и зашагал к дому Имхофов. У ворот он приказал Шильдкнехту подождать его. Сам же вошел и сказал привратнику, что хочет видеть фрау фон Каннавурф. В его облике было нечто, заставившее старого слугу быстрей пошевеливаться. Не прошло и нескольких минут, как появилась фрау фон Каннавурф. Она провела его по лестнице в маленький неосвещенный зал. Высокое стенное зеркало блестело в лунном свете. Привратник зажег свечи и удалился.
— Не спрашивайте меня ни о чем, — запыхавшись и с трудом выговаривая слова, попросил Каспар, — мне нужно десять дукатов. Дайте мне десять дукатов!
Она испуганно на него посмотрела, тихонько сказала:
— Подождите здесь, — и вышла.
Каспару казалось, что она отсутствует вечность. Он стоял у окна и рукою непрерывно проводил по лицу. Тихо, так же как она ушла, фрау фон Каннавурф вернулась и протянула ему маленький сверток. Он взял ее руку, пробормотал что-то невнятное. Ее лицо подергивалось, глаза словно затянулись туманной дымкой. Поняла ли она, что он задумал? Или хоть заподозрила? Она ни о чем не спрашивала. Но в эти минуты была захватывающе прекрасна.
Шильдкнехт стоял, прислонясь к ограде, и сосредоточенно смотрел на луну. Вдвоем они направились в город; пройдя сотню или две шагов, Каспар остановился и отдал Шильдкнехту письмо и сверток с деньгами. Шильдкнехт не проронил ни звука. Только слегка надул щеки с невиннейшим видом.
Возле Кронахского дуба он сказал, что лучше будет, если их не увидят вместе. Пожав друг другу руки, они расстались. Через несколько шагов Шильдкнехт обернулся и, казалось, весело крикнул:
— До свидания!
Каспар, как зачарованный, еще долго не мог сдвинуться с места. Им овладело желание броситься в траву, шарить руками по земле, к которой он внезапно стал испытывать благодарность.
Домой он явился поздно, но, слава богу, допросу не подвергся, так как Квант был вызван к надворному советнику Гофману на важное совещание. Вернулся учитель с новостями.
— Послушай-ка, Иетта, — сказал он, — оказывается, статский советник за те последние дни, что он провел с лейтенантом полиции, полностью отрекся от дела Хаузера. Говорят, он даже носился с планом публично объявить, что его книга о Хаузере ошибочна.
— Кто это сказал? — заинтересовалась учительша.
— Лейтенант полиции, да и вообще все говорят. Того же мнения придерживается надворный советник.
— Говорят, однако, и то, что статского советника отравили.
— Не болтай вздора, — вспылил Квант. — Придержи-ка язык за зубами. Лейтенант заявил, что будет арестовывать распространителей злостных слухов и беспощадно их наказывать. Что делает Хаузер?
— Кажется, уже лег спать. Днем он заходил ко мне на кухню и жаловался, что у него в комнате полно мух.
— Это все, что его волнует? Весьма характерно.
— Да. Я сказала, чтобы он их выгнал. «Я^это и делаю, — отвечал он, — да вместо одной сейчас же влетают двадцать».
— Двадцать? — презрительно переспросил Квант. — Почему именно двадцать? Похоже, что эта цифра взята с потолка?
Они отправились спать.
В день похорон Фейербаха из Нюрнберга прибыли господин Даумер и господин фон Тухер. Оба остановились в «Звезде». Даумер поспешил разыскать Каспара. Каспар с первым своим покровителем держался просто и открыто, и все же Даумера преследовало мучительное чувство, что юноша ничего не видит и не слышит. Он заметил, что тот вырос, но очень бледен, молчалив, как всегда, но преисполнен какого-то странного веселия; более того, что он, словно паутиной, опутан непостижимым этим веселием, отбрасывавшим вокруг него темные тени.
Даумер среди прочего писал сестре: «Я солгал бы, сказав, что радуюсь встрече с ним. Нет, мне больно смотреть на него, а если ты спросишь меня «почему», я отвечу тебе как бестолковый ученик: не знаю. Вообще-то он ведет здесь мирную жизнь и, как ни грустно мне об этом писать, видно, до конца своих дней обречен оставаться безвестным судейским писцом или чем-то в этом роде».
Господин фон Тухер уехал сразу же после похорон, не поинтересовавшись Каспаром, Даумер прожил в городе еще три дня, так как у него были дела в магистрате. На похоронах президента он Каспара не видел, позднее ему сказали, что фрау фон Имхоф сумела устроить так, чтобы юноша на них не присутствовал. Вскоре Даумер, к своему огорчению, понял, что юноша упорно его избегает. За час до отъезда он успел переговорить об этом с учителем Квантом.
— Возможно ли, чтобы человек вашего ума не понимал причин такого поведения? — удивился Квант. — Ясно же, что, видя вокруг себя все растущее равнодушие, ежедневно ощущая его последствия, он стесняется своих нюрнбергских друзей и по мере сил избегает их. В Нюрнберге он ведь был в центре внимания и полагал, что его жизненный путь усыпан розами. Мы же, господин Даумер, если можно так выразиться, уже идем по его следам, повремените немного, и вы услышите удивительные новости.
Квант казался расстроенным, в словах его звучали фанатические нотки. Вряд ли Даумер, после этого разговора, с легким сердцем пустился в обратный путь. Ему впору было воскликнуть, как и в ту тихую ночь, когда он в нестерпимом волнении духовно и физически заключил в свои объятия Каспара: «Человек, о, человек!» Но сейчас все обстояло куда сложнее. Темные, тревожные мысли одолевали Даумера; чувство, похожее на нечистую совесть, забродило в его смятенном мозгу, и медленно, призывая к запоздалому действию и к искуплению, возникло в нем первое чаяние истины.
ПРЕРВАННАЯ ИГРА
В продолжение нескольких недель в салонах и бюргерских гостиных города наперебой рассказывали странные истории. И хотя эта болтовня и пересуды не имели под собою твердой почвы, вскоре все уже были уверены, что внезапная кончина президента Фейербаха явилась следствием какого-то таинственного заговора. Напрямки никто, разумеется, ничего не говорил, шептуны блюли осторожность. Но все-таки потихоньку утверждали, будто и лорд Стэнхоп был причастен к этому заговору. Так мало-помалу все определеннее становился слух, что лорд носится с мыслью начать уголовный процесс против Каспара Хаузера и уже заручился помощью некоего видного юриста. Восторженного отношения к графу как не бывало, стерлась величественная память, оставленная им по себе, и во многих влиятельных семьях, где он некогда был кумиром, его имя теперь произносилось разве что боязливым шепотом.
Друзья Каспара тревожились. Фрау фон Имхоф в один прекрасный день разыскала лейтенанта полиции и спросила, что следует думать обо всех этих слухах. Хикель с холодным сожалением ответил, что общественное мнение идет по правильному пути.
— Страница перевернулась, — заявил он, — и его светлость считает теперь Каспара Хаузера за обыкновенного мошенника.
