Шире и шире.
От берега к берегу…
Пожар удалось остановить. А городская тюрьма пополнилась двумя сотнями бунтовщиков. Юго справедливо полагал, что взяли тех, кто подвернулся под руку. Казнь не стали откладывать. Кормак знал: ничто так не отвлекает от собственных бед, как беды чужие. На площадь выкатили бочки с вином, которое, пусть и разбавленное водой, раздавали даром. Благо винные подвалы в замке были полны.
На что Кормак рассчитывал?
Страх. Ненависть, дикая, животная и уже иррациональная. Инстинкт выживания. Вино. И кровь на плахе. Первая же голова, покатившаяся к толпе, и утробный нечеловеческий вой. Горе? Никто не знал. Но этого достаточно, чтобы остановить занесенный топор.
На мгновенье.
Глухой звук. Хруст. И снова кровь… кто-то кричит:
– Невиновных губят!
И тут же эхом:
– В замке голодных нет!
Вывод очевиден:
– Бей лордов!
Водоворот толпы. И попытки обреченных бежать. У кого-то получается, у кого-то нет. Летят камни. Мечи и лошади расчищают дорогу к мосту. Замок – последнее прибежище.
Ворота смыкаются.
А над городом, над площадью, которую уже к вечеру переименуют в площадь Возмездия, поднимается бурый флаг – белая простыня, вымоченная в крови.
Замок кипит. Но гнева больше, чем страха, ведь стены высоки и надежны. Здесь нет и не будет голода, жажды и холод не грозит – в подвалах достаточно запасов, чтобы пережить не одну зиму.
Рыцари же способны управиться с чернью.
Они выше. И сильнее, потому что рождены с голубой кровью в жилах. Юго мог бы сказать, что по цвету голубая кровь ничем не отличается от обыкновенной. Только разве его послушают?
И ответом мятежу – бал.
Пир последней чумы, не иначе. Надо уходить, потому что это больное веселье не продлится долго. И те, кто достаточно умен, чтобы чувствовать опасность, готовятся к побегу. Здесь тоже каждый сам за себя. Только музыка играет громко, и леди, позабыв про стыд, ищут утешения в объятиях кавалеров.
Ее светлость наблюдают свысока. Портрет почти готов и скоро займет надлежащее место в картинной галерее, заменив другой. Это ли не победа? И в преддверии триумфа ее светлость позволяют себе отказаться от маски. На лицо – толстый слой белил. Румяна. И ярко-голубые тени, которые призваны подчеркнуть цвет глаз. Алые губы. И высокий парик с перьями розового фламинго. Платье цвета шампанского.
Веер трепещет в руке.
Ее светлость чувствуют себя почти хорошо…
А Кормак знает, что рано или поздно, но толпа прорвется к замку. У него есть путь к отступлению, но Кормак не пойдет один. Он готов бросить дочь, но не внука и появляется в детской после полуночи. Юго ждет, и Кормак кивком дает понять, что оценил старание.
– Одень его, – приказывает шепотом. Йен, проснувшийся – у малыша на редкость чуткий сон, – вздыхает. Ему не нравится одежда, слишком тесная и жесткая, но Йен терпит. Он сидит тихо, позволяя застегнуть неудобные крючки.
Кормак берет внука на руки.
Им позволяют выйти из детской. В коридоре тесно – два десятка вооруженных людей с алыми бантами на рукавах. Не чернь, но те, кто желают возглавить мятеж: власть – хорошая приманка. И разве можно устоять перед такой возможностью?
– Я ведь знала, что ты захочешь уйти, папочка. – Леди Лоу вновь прекрасна в своем чудесном платье цвета шампанского. Ткань сверкает, словно лед. – И что меня ты бросишь. Я ведь не нужна тебе больше, верно?
– Что ты натворила, идиотка?
Юго мысленно соглашается с термином. Эта женщина или глупа, если надеется купить ценой его жизни собственную, или подошла вплотную к краю. Ей уже нечего терять.
Кормак пятится. Он боится, но не за себя.
– Лорд-канцлер, – человек в алой накидке поверх кирасы выступает вперед, – именем народного трибунала вы арестованы!
Не только он, если Юго понимал хоть что-то.
В замке множество тайных ходов, некоторые ведут в город, их хватит, чтобы полчища городских крыс оказались внутри стен… а среди рыцарей не так много тех, кто и вправду готов воевать.
– За преступления, совершенные против страны и народа, вы предстанете перед судом.
Сколько ненужного пафоса. И леди Лоу хохочет. По белой пудре ползут дорожки слез.
– Ты должен умереть, папочка… ты его разозлил. Он хочет именно тебя… он успокоится, когда ты умрешь…
Люди с бантами отступают от ее светлости – боятся, что сумасшествие заразно?
– …ты умрешь, и я тоже. Мы опять будем вместе, как раньше. Правда, папочка?
Йена Кормак опускает на пол. И, поддавшись порыву, Юго сбрасывает личину, на мгновение, которого хватает, чтобы Кормак понял.
– Он тоже Дохерти, – шепчет он.
И Юго кивает.
Им позволяют уйти, только дверь запирают на замок.
– Тихо. – Юго обнимает мальчишку, который мелко дрожит. – Я же с тобой. Я тебя не брошу. Обещаю.
Эту ночь назовут первой. С нее начнется отсчет нового мира.
Меррон держала за руку крепко, ей все казалось, что если разжать пальцы, или хотя бы ослабить хватку, то Дар уйдет. Возможно, это и неправильно – заставлять его делать то, что ему не хочется, но… она не станет удерживать. И навязываться тоже.
Просто убедится, что он цел.
И вымыться ему надо.
Одежду почистить.
Слишком много в городе патрулей, легко привлечь внимание, которое, как Меррон подозревала, Дару ни к чему. Как вообще он здесь оказался?
И надо бы спросить, но не ответит же. Ее ли это дело?
Нет.
Наверняка из-за того, что происходит в городе…
…суд.
…и казнь.
…и торжество справедливости, о котором писала сегодняшняя газета.
Судя по дате, справедливость уж два месяца как восторжествовала, но до Краухольда новости пока дойдут…
Ноги болели, особенно левая. Наверняка ушиб, и довольно серьезный, но перелома нет, что уже хорошо. А хромота пройдет. И ладони заживут. Содранная кожа – это пустяк, главное, что пальцы целы.
В мыслях разброд, а на душе неспокойно.
Дом встретил привычной темнотой и запахом трав, которые Меррон развесила сушиться в гостиной – Летиция вряд ли бы обрадовалась подобным переменам, но писем от нее не было уже почти год. И собственные Меррон уходили словно бы в никуда. Правда, говорили, что на дорогах все еще неспокойно, что протекторат перерождается в горниле народной революции и вот-вот уже совсем переродится, тогда и пойдут почтовые кареты, а заодно появятся уголь, соль, зерно и мясо, чтобы не по талонам, а столько, сколько хочешь. В это верили неистово, словно бы сама вера приближала заветные счастливые времена. Наверное, даже казнить перестанут. Разве что только тех, кто против воли народа.
