стать быстрым ополаскиванием, оборачивается почти часом смеха, мыльных боев, объятий под струями душа, прослушивания сердцебиений друг друга. Я рассказываю ей о возвращении Афины и о том, что Гейб позволил мне пока оставить енота у себя – при условии, что она постоянно будет в своей переноске, когда нас нет.
И как раз в тот момент, когда я думаю, что мы готовы выйти, Сидни опускается на колени между моих ног и берет меня в рот… И я на сто процентов понимаю, почему это считается привлекательным.
Мое сексуальное восстановление, кажется, проходит удивительно быстро, когда я с ней.
Чистые, удовлетворенные и готовые вздремнуть, мы наконец выходим из ванны и вытираемся насухо. Сидни надевает свежую футболку и рождественские пижамные штаны, готовясь к вечернему празднику в кругу семьи. Как вдруг она вскакивает на ноги и выбегает из спальни.
– Мой подарок!
Я со смешком следую за ней, очарованный ее энтузиазмом, смутно припоминая, как в детстве просыпался рождественским утром и испытывал похожее ощущение. Я спускаюсь по лестнице, а Сидни уже тащит большую коробку к дивану, разрывая декоративную бумагу. Сидя рядом с ней, я нервно наблюдаю, как она прокалывает скотч своими длинными ногтями и отрывает клапаны.
– О, боже мой… – Когда она достает декоративную бумагу, то на мгновение замирает, не сводя взгляда с содержимого. – Это что?..
– Да, – тихо говорю я. – Я забрал их из полицейского участка недавно. Я даже не перечитал их все – немного трудно пережить все заново.
Сидни вытаскивает огромную стопку комиксов, которые я создал, пока был в плену. Только творчество помогало сохранить мне рассудок, было моим единственным настоящим лекарством от скуки. Этот воображаемый мир подарил мне дружеское общение и не дал сгнить под землей. Это действительно спасло мне жизнь.
– «Летопись Лотоса», – будучи очарованной и ошеломленной шепчет она, проводя кончиками пальцев по верхней странице. – Что бы ни означало это слово и почему оно имело такое значение… это дало тебе цель, Оливер. – Полные слез глаза Сидни впиваются в мои, когда она сжимает комиксы в руках. – Ты хочешь, чтобы они были у меня?
Я киваю.
– Ты фигурируешь в каждой из этих историй, Сид. Ты была частью меня там, внизу.
На ее глазах вновь проступают слезы, и мы проводим остаток дня, перелистывая страницы и теряясь в рассказах. Я с трудом могу вспомнить, как создавал некоторые из них, поскольку это было очень давно. Но просмотр их рядом с Сидни, держащей меня за руку, облегчает боль от воспоминаний о тех мучительных, одиноких годах, запертых в моей голове.
Сидни просматривает очень старый комикс, страницы которого потускнели и потрескались по краям, когда внезапно замирает. Я наблюдаю, как напрягается ее тело и перехватывает дыхание, поэтому озабоченно хмурю брови.
– Что такое?
– Это я? – удивляется она, в ее голосе слышится что-то похожее на… ужас.
Перегнувшись через ее плечо, я рассматриваю изображение, которое привело ее в замешательство. Сначала его трудно расшифровать, так как мои художественные способности еще не были отточены, но это явно изображение Безликого. Он был злодеем во всех моих рассказах – человеком с почерневшим, размытым пятном на месте лица.
На фотографии маленькая девочка со светлыми волосами.
Сидни крепче сжимает бумагу.
– На каждом рисунке у меня были косички. Почему у меня нет косичек?
– Я… – Мои глаза в замешательстве изучают изображение дальше. И когда мой взгляд опускается, я замечаю, что именно так расстроило Сидни.
У маленькой девочки шорты спущены до лодыжек.
А Безликий запускает руку в ее нижнее белье.
Боже мой… зачем я это нарисовал?
Сидни прикрывает рот ладонью, приглушая всхлип, и тошнотворное осознание одновременно захлестывает нас.
– Клем.
Глава 26
Сидни
После того, как меня дважды вырвало в мусорку на кухне, я накидываю пальто и надеваю ботинки. Затем целую Оливера на прощание и мчусь к родителям на рождественский ужин с покрасневшими глазами и пылающими от стыда щеками, все еще в своей праздничной пижаме. Мои рыдания почти заставляют меня несколько раз съезжать на обочину, когда отчаяние пытается задушить меня.
Отчаяние. Ужас. Вина.
Сбивающее с толку неверие.
Я даже не догадывалась. Я, черт возьми, даже не догадывалась.
Я ее сестра, и я подвела ее. Я не замечала никаких знаков. Клементина всегда была тихим, капризным ребенком, и мы беспощадно дразнили ее за это. Она была застенчивой, неуверенной в себе, отчужденной – Клем всегда была белой вороной в нашем маленьком кругу друзей.
Причина в этом? Как долго моей сестры домогались прямо у нас под носом?
Оливер стоял позади меня, неуверенный, как помочь, но его рука нежно гладила меня по спине. Горячие слезы потекли по моему лицу, голова закружилась, внутренности разрывались на части.
– Сидни… Мне жаль. Я не помню, чтобы рисовал это, – сказал мне Оливер после того, как меня вывернуло в мусорное ведро. И когда я подняла на него взгляд, то увидела, что его собственная вина отражается во мне. Чувство ответственности. Он цеплялся за эту правду, выплескивая единственным возможным для него способом.
А потом он забыл.
Все исчезло – защитный механизм, подавленные воспоминания в сочетании с многолетними психологическими травмами, ложью и посттравматическим стрессовым расстройством. У жертв с ПТСР встречается потеря памяти, к тому же Оливер стал свидетелем травмирующего события еще до похищения.
В этом есть смысл.
Рассеянная и сломленная, я сделала все возможное, чтобы избавить его от угрызений совести. Я обхватила его лицо ладонями и поцеловала в лоб, нежно прошептав:
– Мне жаль, что я должна идти, но выслушай меня, – взмолилась я. – Не возлагай на себя ответственность за это. Тот, кто несет ответственность, черт возьми, заплатит сполна, я обещаю.
Он уставился на меня сверху вниз, не говоря ни слова.
– Я люблю тебя, Оливер. Спасибо тебе за прекрасный подарок.
Его глаза заблестели, его собственные слова любви слетели с губ, когда я оставила его стоять на моей кухне, не подготовленная к душераздирающему разговору, который мне предстоял.
Когда я въезжаю на знакомую подъездную дорожку, то вижу машину Клементины. Она всегда рано приходит на семейные встречи, поскольку любит помогать нашей маме с ужином.
Однажды я случайно подожгла кухню, когда положила прихватку на горячую конфорку. Это был пасхальный бранч[45], и я пыталась помочь приготовить простой соус. Но этот соус обернулся визитом пожарных, ущербом на тысячи долларов и постоянным запретом пользоваться плитой родителей после того, как я в панике швырнула прихватку, и от нее загорелись занавески. Это воспоминание только усиливает мою тревогу.
Когда
