Я почувствовал, как мое тело покрывается испариной, и постарался мыслью дотянуться до матери, поддержать ее, не показывая образов, которые могли бы перехватить эти люди. Но сила оставила меня, и мой бог тоже не мог прийти мне на помощь; я даже не знал, хватит ли у меня мужества противостоять тому, что случится после того, как она откроет им тайну. Я не осмелился снова заговорить. Я боялся, что если они применят против меня силу, то она заговорит, чтобы спасти меня. А как только они узнают, как только начнут меня допрашивать…
Какой-то отголосок моих мыслей, должно быть, все же коснулся ее, потому что она повернулась и снова поглядела на меня, поведя при этом плечами под одеянием из грубой ткани, словно на плечо ей легла чья-то рука. Встретившись с нею глазами, я понял, что в этом не было ничего от былой силы.
Она пыталась, как нередко это делают женщины, что-то сказать мне взглядом. Этот взгляд говорил о любви и утешении, но был совершенно женским и человеческим, и я не мог понять его смысла.
Мать вновь обернулась к Вортигерну.
— Странное ты выбрал место для расспросов, господин мой король. Неужели ты ждешь, что я стану говорить о таких делах в твоей общей зале, на виду у всех, кто желает проникнуть в тайны королей?
Брови Вортигерна сошлись у переносицы, лицо потемнело — король размышлял. На лице у него выступили капли пота, и я заметил, как подрагивают на подлокотниках трона его руки. Этот человек гудел от напряжения словно арфа, и это напряжение почти видимой волной растекалось по всему залу. По коже у меня побежали мурашки, волчья лапа холодного страха прошлась у меня по хребту. Жрец, стоявший позади трона, склонился вперед и что-то прошептал верховному королю на ухо. Вортигерн кивнул:
— Пусть подданные оставят нас. Но жрецам и колдунам должно остаться здесь.
Опасливо переговариваясь, собравшиеся стали неохотно покидать тронный зал. С десяток жрецов в длинных одеяниях остались стоять позади тронов верховного короля и его королевы. Один из них, тот, что нашептывал что-то королю, стоял, поглаживая грязной, но в драгоценных перстнях рукой седую бородку, и улыбался. Судя по платью, он был среди них главный. Я поискал в его лице следы силы и не увидел их. Хотя все эти люди были облачены в одежды жрецов и священников, в глазах их я не нашел ничего, кроме смерти. Смерть таилась во взгляде всех колдунов, и более я ничего не видел. Хватка стражника, стоявшего рядом со мной, не ослабла, и я не сопротивлялся.
— Отпусти его, — приказал Вортигерн. — Я не желаю вреда сыну госпожи Нинианы. Но если ты, Мерлин, осмелишься сдвинуться с места или заговорить без моего на то позволения, тебя выведут из зала.
Острие меча отодвинулось, но стражник по-прежнему держал его наготове. Потом стражники отступили от меня на шаг. С самого детства я не чувствовал себя столь беспомощным, столь лишенным знания или силы, покинутым моим богом. С горечью поражения я признавал, что даже будь я в хрустальном гроте, где пылает в бронзовом зеркале огонь и глядят на меня глаза Галапаса, и тогда я ничего не увижу. Внезапно я вспомнил, что Галапас мертв. Быть может, подумалось мне, сила исходила лишь от него и вместе с ним ушла.
Запавшие глаза Вортигерна вновь обратились к моей матери. Он подался вперед, и черты его лица внезапно сложились в злобную гримасу.
— А теперь, госпожа, ты ответишь на мой вопрос?
— С готовностью, — ответила дочь короля. — Почему бы и нет?
8
Она говорила так спокойно, что на лице короля проступило удивление. А она, изящным движением поправив капюшон, хладнокровно встретила его взгляд.
— Почему нет? Я не вижу в этом вреда. Я могла сказать тебе это и раньше, милорд, если бы ты спросил меня иначе и в другом месте. Теперь людское знание никому не причинит вреда. Я уже удалилась от мирской суеты, и мне нет нужды смотреть в глаза людям или слушать их пересуды. Поскольку теперь мне известно, что мой сын также посвятил себя богу, то я знаю, сколь мало значит для него людская молва. Поэтому я расскажу тебе то, что ты желаешь знать, тогда ты поймешь, почему я молчала все эти годы, почему не открылась никому — ни моему отцу, ни моему сыну.
От былого страха не осталось и следа. Она даже улыбалась. Ниниана больше не взглянула на меня. Я тоже пытался не смотреть на нее, стараясь придать моему лицу бесстрастное выражение. Я и представить себе не мог, что она собирается говорить, но сознавал, что она никогда не предаст меня. Она вела какую-то собственную игру и была уверена в мыслях своих, что ее слова помогут отвести от меня любую опасность. Я не сомневался, что она ни словом не упомянет об Амброзии. И все же в воздухе тронного зала лежала печать смерти.
Снаружи пошел дождь, надвигались сумерки. В дверях возник слуга с факелами, но Вортигерн взмахом руки отослал его. Отдавая ему должное, я полагал, что он в эту минуту думал о позоре моей матери, но сам подумал про себя: «Даже в этом не будет помощи: ни света, ни огня…»
— Говори же, — поторопил ее Вортигерн. — Кто отец твоего сына?
— Я никогда не видела его. — Она говорила совершенно непринужденно. — Я никогда не знала этого человека. — Ниниана умолкла, а затем продолжила, не сводя глаз с короля: — Мой сын простит мне то, что должен будет сейчас услышать, но ты принудил меня, и это он поймет.
Вортигерн метнул в меня острый взгляд. Я не дрогнул. Теперь я был в ней уверен.
— Тогда я была совсем юной, лет шестнадцати, — начала она свой рассказ, — и, как все девушки, думала о любви. Это случилось в канун праздника святого Мартина, после того, как я и мои фрейлины отправились спать. Девушка, ночевавшая вместе со мной, уснула, остальные находились во внешнем покое, но мне не спалось. Спустя какое-то время я поднялась с постели и подошла к окну. Ночь была ясная и лунная. Повернувшись к своей спальной нише, мне показалось, что я увидела стоявшего у моей постели юношу. Он был молод и хорош собой и облачен в тунику под длинным плащом, а на бедре у него висел в ножнах короткий меч. На вороте и на запястьях у него переливались самоцветные каменья. Первой моей мыслью было, что он пробрался через внешний покой, в котором спали фрейлины; затем я вспомнила, что стою босая, в одной рубашке, с распущенными волосами. Подумав, что он замыслил недоброе, я уже открыла рот, чтобы разбудить женщин, но тут он улыбнулся мне и поднял руку, как бы показывая, что не причинит мне вреда, и призывая к молчанию. Затем он отступил в тень, а когда я последовала за ним, чтобы посмотреть, где же он, то никого не обнаружила.
Она остановилась. Все молчали. Я вспомнил, как она рассказывала мне в детстве сказки. В зале ничто не двигалось, но я почувствовал, как вздрогнул человек, стоявший рядом со мной, словно борясь с желаньем отойти подальше. Красные губы королевы разомкнулись, то ли от удивления, то ли (как я полагал) от зависти.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
