Метафизическая ось подобного вопрошания очевидна. Христианский идеал должен преобразовывать Действительность? Да или нет? Действительность может подвергаться критике с позиций этого идеала? Да или нет? Мирская деятельность и борьба за укоренение идеала в действительности имеет метафизический смысл? Да или нет?
Понятно, что церковь — не ВКП(б). Но если бы ВКП(б) сказала народу, что смысл великих жертв, принесенных им на алтарь Нового Идеала, в том, что институт под названием Компартия пришел к власти, то говорил ли бы такой ответ о психической вменяемости? И какой бы имел мирской (причем немедленный) результат? Говорится на определенном этапе нечто сходное, но принципиально другое: «Мы взяли власть и начинаем осуществлять определенные изменения. Мы уже и это сделали, и это. Но некоторые подталкивают нас к поспешным действиям, которые отбросят нас назад, а не продвинут к желанной цели. У некоторых — перегиб. У них — головокружение от успехов». Это и только это называется термидор. Никто под сомнение Новый Идеал не ставит. Никто не пытается отыграть в пользу правоты Старого Идеала.
Термидорианец — не изменник Новому Идеалу. Он сомневается в этом Идеале не больше, чем самый страстный «солдат революции». Он должен этот Идеал приводить в соответствие с Действительностью. Он должен платить по счетам Победы Нового Идеала над Старым. Он поневоле (да-да, чаще всего поневоле) должен заключать мир с Действительностью, ибо воевать с ней дальше нет никакой возможности. Где мир, там и компромисс. Но компромисс — не предательство дела революции. Как Ленин называл НЭП? Передышкой. Революция устала в битве с Действительностью. Нужна передышка с тем, чтобы вести потом новое наступление. Если же термидорианец разочаровался в Новом Идеале, то он никакой не термидорианец. Он предатель Нового и реставратор Старого.
Есть очень популярная идея превращения каждого термидорианца в реставратора, то есть в генерала Монка, предавшего дело революции и привлекшего Стюартов назад в Англию. Авторам идеи почему-то кажется очень естественной такая трансформация, которую я назову «монкизация».
Начинают все со Сталина. Ну, что ему было делать с этим ужасным революционным (читай «еврейским») процессом? Он же был вменяемый человек, а не какой-то там «хилиаст». Он понимал, что революция — это страшная гадость. И, не имея возможности с ней бороться открыто, боролся исподволь. Может быть, он был «нашим» в их команде. Может быть, прозрел. Но ясно же, что если сделал что-то хорошее, то контрреволюционер. То есть реставратор. То есть Монк.
Далее на повестке — Наполеон. Восстановил трон… Сел на него… Женился на августейшей австро-венгерской особе. Наверное, считал себя аж Меровингом. Умный, державный человек. Значит, контрреволюционер. Значит, реставратор. Значит, Монк. А как иначе? Ну, может ли крупный, не безумный человек верить в какие-то там Новые Идеалы? Верить в Историю? В Историю верят только сумасшедшие евреи.
Следующее — Августин. Тут речь идет уже не о политическом, а о метафизическом термидоре. И прямо не скажешь. Про Сталина еще можно (и даже должно) сказать: «Он же не сумасшедший, как Ленин…» А про Августина не скажешь: «Он же не сумасшедший, как…» Как кто? Ясно же, что тут, в плане системной аналогии, вместо Ленина — Христос. И сразу потому так не скажешь. Но можно начать другую игру. Это общеизвестная игра в Петра и Павла. В сущности, Августин для большой игры — фигура поздноватая. Своего рода «Суслов», не более.
А вот с Петром и Павлом все вытанцовывается «на раз». Павел — это Троцкий. Один из членов синклита, еврей и радикал. Кто воевал с греками (читай — с «нашими», «белыми»)? Павел! Кто говорил о вознесении в теле, о третьем небе и прочем (за что, кстати, был отвергнут греками, то есть «нашими»)? Опять же Павел. Павел — чужой. Он хилиаст.
Пиама Павловна Гайденко так не говорит. И я вовсе не собираюсь что-то за нее договаривать. Во-первых, я вообще не люблю что-то за кого-то договаривать. Во-вторых, Пиама Павловна и так сказала достаточно. Но это очень известная интеллектуальная тенденция. Не только российская. Генон этим забавлялся. И, опять же, не он один. Уж очень раздражает это (ненашенское, негреческое) вознесение в теле.
Ампутация хилиазма, историзма, левого крыла, социальности, павлианства… Спросят: «А что останется?»
Греческие белые останутся вместо «их» красных! И Августин — как метафизический Монк, вводящий в революционное (Новый Идеал) христианство метафизических реставрационных белых — Платона и Плотина.
Эта концепция всеобщей монкизации, превращения Новоидеального (красного) в Староидеальное (белое), революции в реставрацию (неважно — политическую или метафизическую) для меня является важным инструментом. Она позволяет проследить тенденцию. А это-то важнее всего. Августин тут — очень существенный элемент выстраиваемой Системы. Как и Сталин. Потому что Система-то выстраивается не метафизическая, а сугубо политическая. Подорвать она призвана, ни много ни мало, страсть к Новому, то есть историческую страсть. Какое Новое, если и это — реставрация, и это, и это…
Вот почему важно оговорить, что Августин — уж никак не реставратор. Он уж настолько не реставратор, что дальше некуда. Это Пиаме Павловне нужно, чтобы он был реставратор. Но он типичнейший метафизический термидорианец. Успокоитель? Да нет… Даже и не успокоитель. Организатор неких отношений между Идеалом и Действительностью. Учитель ушел. Не сказал, когда вернется. Тут надо как-то обустраиваться. Не хочется, но надо. Обустраиваться и ждать. А эти нетерпенцы-хилиасты ждать не хотят. Ужо я вас! Я и сам не хочу. А надо! Надо!!!
Августин — термидорианец. Термидорианец поневоле. Типичный христианский термидорианец, ждущий обещанного не меньше любого хилиаста. Но — знающий, что надо ждать и надеяться. Надеяться и ждать. А эти хилиасты ждать не хотят! Им, вишь ты, сразу мировую революцию подавай. То бишь Тысячелетнее царство. Вот уж чем-чем Августин не занимается, так это монкизацией Нового Идеала, то бишь греческой реставрацией. Это Пиаме Павловне нужно, чтобы была предложена такая версия.
Августину же она чужда по очень многим причинам. Прежде всего, потому, что ему, в отличие от Пиамы Павловны, это даже в голову не приходит. Новое, которому он истово служит, накалено до предела. Оно абсолютно самодостаточно. Да, у этого Нового есть некие проблемы с самодооформлением. Но уж никак не с энтузиазмом! Если точнее, то с недостатком энтузиазма у этого Нового во времена Августина никаких проблем нет. Есть кое-какие проблемы с избытком энтузиазма, И это называется хилиазм. А если еще точнее, то проблемы — не с избытком конфессионального энтузиазма (какая конфессия от энтузиазма как такового откажется!), а с вектором этого энтузиазма и его тонкой структурой.
Сталина (в классически термидорианском понимании этой фигуры) беспокоит не избыток коммунистического энтузиазма, а то, что этот избыточный энтузиазм будет направлен на экспорт революции. А он хочет, чтобы тот же энтузиазм был направлен на стройки пятилеток. «Вот когда мы построим новую великую Россию, конечно же, коммунистическую, красную, — говорит он, — она сумеет осуществить мировую коммунистическую революцию». «Дудки, — отвечает Троцкий. — Ты когда построишь царство, земного монстра СССР, то тебе никакая революция и не понадобится. Ты со своей номенклатурой рассядешься на обычном державном троне, как белый царь. И все тут!»
Так кто же прав? Классический термидорианец не строит царство ради царства! Наполеон нес на штыках Новое в Европу и на этом сломался. Но Новое принёс! Сталин, по факту, донес свое Новое до Берлина. Если он хотел удушить коммунизм в объятиях, то он не термидорианец, а предатель Нового. Что, кстати, в точности является трактовкой Троцким личности Сталина. Но тогда зачем Ленин в Мавзолее и красные флаги над всей Восточной Европой? Из тяги к расширению царства? Странная тяга! Монк, как предатель кромвелевской Великой Новизны, просто ввез в Англию Карла II.
Сталин ни на йоту не осуществил ничего подобного. Он обратился к белым за поддержкой (очень скрытой!) в борьбе с Троцким. Он обратился к Старому, соединяя его с Новым для победы во Второй мировой войне. И, когда счеты с жизнью были кончены, улегся рядом с Учителем.
Троцкий обвинял Сталина в том, что он предатель замечательного дела революции. Монкизаторы по сути солидаризируются с Троцким и говорят: «Да, Сталин — предатель дела революции. Но только дело революции ужасно, а не замечательно, как считал Троцкий. Сталин — это замечательный предатель ужасного дела революции».
Ярославский наизнанку: «Да здравствует религия как замечательный опиум для ужасного народа, который без этого опиума будет революционизирован злодеями, обуреваемыми историческим беспокойством!»
