Во французском ресторане в парке Иено она рассеянно ковыряла вилкой в тарелке, недовольно надувая губы.
— Что-то не так, Мэйзи?
Она отложила вилку и вздохнула:
— Мы с Мартином поссорились. Он повел себя очень некрасиво. Он категорически возражал против моей поездки и встречи с тобой.
— А…
— Он требовал объяснить, где прячется миссис Гуднау, называл ее безответственной особой. Я сказала, что она наверняка развлекается с каким-нибудь морским капитаном, а ее пренебрежение своими обязанностями прежде не вызывало у него никаких нареканий. Он заявил, что я унижаю его своим поведением. Оказывается, друзья предупреждали его о том, что я никогда не смогу быть верной, но он уверял их, что я беспрекословно подчиняюсь ему.
Моррисон подавил улыбку:
— А как на самом деле?
— Была бы я здесь? Но меня задело его хвастовство. «Поступки значат больше, чем слова», — сказала я и схватила шляпу с перчатками. После этого он послал меня ко всем чертям. Я ответила: «Что ж, меня это вполне устраивает. Кстати, не твой ли друг Джек Лондон сказал однажды: «Я предпочитаю быть пеплом, а не пылью»?
— И что он сказал на это?
— Что он будет ждать меня вечером, потому что мы приглашены на официальный прием, который устраивает американский министр в Токио по случаю визита заместителя госсекретаря.
Его выдержке можно позавидовать.
— А он упорный, надо отдать ему должное.
Мэй раздраженно фыркнула:
— Я не хочу продолжать этот неприятный разговор. Иначе мне кусок в горло не полезет. Расскажи мне что-нибудь забавное, милый. Как там дела у твоей лодочки?
После ланча они вышли прогуляться вдоль берега пруда Шинобацу. В серовато-зеленом небе сгущались тучи. Утки и дикие гуси оглашали воздух пронзительными криками, щебетали трясогузки. Парк был расцвечен фейерверком цветущих гортензий. Ощущалось дыхание надвигающегося ливня, и в следующее мгновение жирные капли дождя упали на листья лотоса в пруду. Моррисон раскрыл зонт. Розовогрудый свиязь тревожным свистом подозвал свою подругу, и парочка поспешила укрыться в заводи.
Картина была близка к идиллии. Но хотя они больше и не возвращались к этой теме, ссора между Мэй и Иганом наложила отпечаток на настроение обоих. И к тому же Моррисона одолевали заботы о «Хаймуне» — «его лодочке»; проводи он сейчас Мэй на вокзал, и можно было бы с пользой провести остаток дня.
— Может, мы… — начал он.
— Поедем на источник? Почему бы нет.
— Дело в том, что…
— Я забронировала там два номера. Один для себя, а другой для своего охранника и врача.
Она даже не посоветовалась со мной.
— И им должен стать…
— Дорогой, неужели нужно спрашивать?
— Иногда да, нужно.
— О, Эрнест, не дуйся.
Моррисон подумал о работе, которой он мог бы — должен был! — заняться.
— К тому же мне совсем не хочется возвращаться сегодня вечером к Мартину.
Подумав о том, что снова открывается возможность утереть нос Игану, Моррисон воспрял духом:
— Знаешь, пожалуй, я не откажусь искупаться в горячем источнике.
Гостиница, которую забронировала Мэй, оказалась уютной и очень красивой. В ванне из благоухающего ароматом лимона кипарисовика, раскрасневшийся от обжигающе-горячей воды, ощущая прикосновение ее нежных ступней к своим ногам, Моррисон вслушивался в музыку дождя, барабанившего по крыше; от блаженного удовольствия слегка кружилась голова. Потом они досуха растерли друг друга полотенцами. Мэй развеселилась, стала игривой, и очень скоро их любовный поединок переместился на пухлые матрацы.
В одинаковых хлопчатобумажных yukata, они заказали ужин в номер — ломтики сырой рыбы с рисом и пикули в роллах из водорослей на бамбуковой подложке, овощи на гриле и острый ароматный суп, который приятно было запивать теплым рисовым вином. Сытые, они заснули, укрывшись пуховым одеялом, и серебристый дождь служил им надежной ширмой, ограждающей от тревожного мира за окном.
Проснулись они в половине пятого утра. Мэйзи на удивление была бодра и свежа, чего нельзя было сказать о Моррисоне, которого совсем не радовали непрекращающийся дождь и перспектива хлопотного дня.
После завтрака Моррисон запросил счет и испытал легкий шок, когда увидел цифры: шестнадцать с половиной мексиканских долларов. Радости в нем поубавилось. Он полез в бумажник за банкнотами — доставать их было куда больнее, чем дергать зубы, — краем глаза наблюдая за тем, как она прихорашивается у зеркала, мурлыча себе под нос и думая о неизбежном возвращении к другому.
Джеймс вскочил с выражением облегчения на лице, едва завидев Моррисона на пороге отеля. Сэр Клод должен был встретиться с японским министром иностранных дел в два пополудни. Моррисону и Джеймсу предстояло чаепитие с влиятельным политиком, графом Матсукатой. Но самое ответственное мероприятие было назначено на вечер — они были приглашены к адмиралу Саито. Джеймс послал записку к Бринкли с просьбой присоединиться к ним за ланчем. Их коллега, хотя и без энтузиазма относился к проекту «Хаймун», мог хотя бы предложить какой-нибудь совет, полезный для дела.
Бринкли привел на ланч в «Империал» свою супругу. Она была очень хорошенькой, с приятными манерами и умным взглядом. Когда Моррисон сказал, что их будут развлекать Матсуката и Саито, у Бринкли глаза поползли на лоб. Он посмотрел на жену. Легкая тень пробежала по ее лицу.
— Я так и думал, — сказал Бринкли, обращаясь к коллегам. — Похоже, они решительно настроены бойкотировать вашу просьбу.
Моррисон заметил, как в обеденный зал вошел Мартин Иган. Американец тут же проследовал в другой угол, словно и не видел Моррисона, хотя их столик хорошо просматривался от входа. Что-то он сегодня не слишком общителен.
Как оказалось, Иган был единственным из корреспондентов, кто не подошел к их столику в тот день. Слухи о том, с кем намерены встречаться Моррисон и Джеймс, уже поползли среди журналистов. И первым откликнулся здоровяк Беннет Берли, репортер лондонской «Дейли телеграф», притащивший за собой кроткого военного художника Мелтона Прайора.
— Скажите им, что нам нужно пробраться на фронт, — потребовал Берли, стуча кулаком по ладони. — Хватит с ними церемониться, пора говорить прямо и открыто. — Он рассказал, как пешком протопал всю Маньчжурию, не спрашивая ни у кого разрешения. Он мог бы делать первоклассные репортажи, если бы не треклятые японцы. — Я не хотел никого обидеть, мадам, — добавил он, кивнув в сторону супруги Бринкли, которая жестом дала понять, что ничего страшного, хотя Моррисон думал иначе. Хвастун. Моррисон едва успел отправить Берли и Прайора, успокоив их туманными обещаниями, как нагрянули следующие просители. Мой редактор требует… устали от бессмыслицы… должны быть на фронте… они вас послушают…
