касается моей щеки внешней стороной ладони, он помнит, как это делал папа.
В первый день Ольга просыпается на двухъярусной кровати от жутких ночных видений. Она так и не испытала Вечной Любви, как Свен и Лиль или папа и мать. Настоящей, подлинной. Загубленными представляются ей все прошедшие дни и годы. В кошмарных снах Ольгу ссылают на роль второй скрипки в оркестре, состоящем из саранчи в смокингах. Они играют в темпе бешеного prestissimo. Нотные знаки карабкаются по линиям, чтобы попасть в такт, но вынуждены сдаться и срываются вниз. В другой раз Ольге снится, что она потеряла свой ослепительный зубной протез.
Тогда мы с Йоханом вытаскиваем ее на скалу Халлас и там опускаем в великую божественную купель. Я увлекаю Ольгу в глубину, как тогда, в первозданных водах нашей матери Евы. Йохан наблюдает за нами с берега: он не умеет плавать.
По возвращении в Копенгаген Ольге приходится немало потрудиться, чтобы вернуть свой магический голос. Вибрато ей совсем не поддается. Все лето оно сильно напоминало жалобные причитания девочки со спичками. И только потому, что Элла Блюменсот берет телефонную трубку, а потом берет и Ольгу под свое крыло, голос к моей сестре возвращается.
Мы с Йоханом заглядываем к Вариньке собрать денег на визит к зубному врачу. «Бошедурйе! Рамантишескийе клупасти!» — бурчит Варинька и достает кошелек.
Мать моя тоже вносит приличный вклад, и Грета также выделяет несколько монет из денег на хозяйственные нужды, так что улыбку Ольги можно восстановить. Тем не менее приходится пройти через унижение и поначалу играть роли в штанах, вроде пажа Керубино из «Свадьбы Фигаро», и только потом она вновь становится настоящей дивой сезона.
* * *
За лето Мясникова Лили стала буддисткой. Так же, как и многие из нашего круга общения. Насколько чиста карма самой Лили, все детство расчленявшей телят карамельного цвета и отпиливавшей ноги у всяческих бэмби, остается неизвестным. Но надо ведь с чего-то начинать. Даже если ты и на последней строчке в рейтинге.
– Тебе обязательно надо сходить на собрание, Ольга. Там сердце покой обретает.
Сестра моя внемлет совету и отправляется вместе с Лили на собрание группы, распевающейся на Крюстальгаде.
И довольно быстро Ольга становится там своей. Она перестает ходить в церковь, даже на чужих свадьбах не показывается и брезгует обычной едой.
К тому же горчичного цвета саронг фантастически подходит к медовым локонам и изумрудно-зеленому взгляду.
– You have to learn to be with yourself[158], – говорит гуру, монах из Шри-Ланки. Улыбчивое солнце. Рожденное спокойным.
– You won’t find peace in others…[159]
Все другие, выходит, просто зеркала.
На Крюстальгаде раздаются наставления и курятся благовонные палочки. Ольга сидит, скрестив ноги по-турецки, под позолоченной фигурой Будды. Я едва узнаю́ ее. Остальные члены группы – вегетарианцы. Но, сдается мне, Ольга по-прежнему тайком ест консервированный французский паштет в туалете.
Сестра моя продержалась в буддистской ипостаси полгода. Как-то субботним вечером она берет меня с собой. Мы опаздываем к началу. Все остальные уже сидят на своих ковриках, образовав неровный круг, и распевают:
– Нам-мьохо-ренге-кьо[160].
Я со смущенным видом сажусь, наблюдаю за происходящим с раскрытыми глазами и замечаю, что по мере продолжения сеанса Ольге становится все больше и больше не по себе.
– Нам-мьохо-ренге-кьо.
– Я больше не выдержу, – шепчет сестра слишком громко.
– Нам-мьохо-ренге-кьо.
Через четверть часа Ольга начинает размахивать руками, чтобы прогнать от себя эти жвачные звуки. Из-за ее гимнастических упражнений другие медитирующие теряют концентрацию, на нее косятся со всех ковриков.
– Нам-мьохо-ренге-кьо.
– Что же у них ни припева, ни крещендо, дьявол их забери, – жалуется Ольга и подымается.
– Ш-ш-ш-ш. – На нее шикают со всех сторон.
– Нам-мьохо-ренге-кьо.
– Я не буддист, я лебедь! – кричит она несчастным голосом. – Я хочу плыть по морю вместе с любовью всей моей жизни в большом черно-белом наряде, пока смерть не сцапает одного из нас, а другой не утонет в пучине горя и печали.
Никто не молвит ни слова, но многие разворачиваются на своих ковриках, чтобы видеть всю сцену.
– Карма? Люди, что ли, в непотребствах мира виноваты? Где же во всем этом милосердие? Долбаная религия! А как быть с теми, кто сам не может об этом попросить? С теми, кому больше всего это нужно и кто меньше всего этого заслуживает?
Ольгу не остановить, но она сама выбегает за дверь. Всеблагое равновесие доводит ее до сумасшествия. Нет, лучше уж болтаться между горем горьким и радостью сладкой. Ибо на кардиограмме обязательно есть и глубочайшие низины, и высочайшие пики. В противном случае ты все равно что мертв.
– По-моему, твоя сестра не совсем понимает суть буддизма, – шепчет со своего коврика Мясникова Лили.
Я никак не могу понять, уйти мне или остаться. Не хочу смущать Лили и других буддистов. Но пару минут спустя все же решаю по-тихому слинять и успеваю догнать Ольгу на улице.
– В «Эйфеле» новый бармен, довольно приятный. Ты со мной? – говорит Ольга и прибавляет шагу.
Ближе к утру в снах моих появляется Филиппа.
– Ты же прекрасно знаешь, если тебя касается другой, через все тело точно электрический разряд проходит. Окситоцин и дофамин? Но ты и толики того счастья не испытаешь, если коснешься себя своею собственной рукой, – говорит она.
– То есть даже если себя поцарапать, такого эффекта не добиться? – спрашиваю я во сне.
– Нет. Мозг поймет, что это ты сама, – отвечает Филиппа. – Тебе пора выйти в свет из затворничества, Эстер.
И вновь она исчезает. Но это всего лишь какие-то идиотские опыты. Что-то ведь мы должны просто знать.
Возрождение колоризма
К счастью, антиколоризм длится не вечно. После его многолетней ссылки ментальный туман в мире искусства наконец-то начинает рассеиваться. Когда жирное масло кипит на сияющем от жара испанских красок холсте, людям не остается ничего иного, кроме как поднять руки и сдаться. Воздух полон конфетти. И невозможно долго сдерживать радость. Как и подавить в себе ощущение счастья, когда можно взмахнуть мягкой колонковой кисточкой или большой кистью из острой щетины черной иберийской свиньи.
Тем летом мне позирует Ольга в ярко-красном кимоно и с лоснящимся лососем на голове. Идея насчет лосося принадлежит Йохану. Я пишу Ольгу в профиль, в той позе, что когда-то принимали лишь королевские особы. Но ведь и к Ольге вернулось ее казавшееся утраченным царственное достоинство. Вставив зуб, она вновь улыбается своею прежней улыбкой. У меня волосы сплошь в пятнах краски, и вся одежда пропахла
