крупную голову она не налезала, ведь я её сделал для маленькой головки Флории. Тогда человек взял свой колпак из грубой кожи и натянул на него корону. После чего водрузил это сооружение себе на голову. Венец налез только на самую верхушку этого бесформенного головного убора. Я чуть зубами не заскрипел от возмущения, настольно нелепым, просто невозможным было соседство безобразного грубого колпака и моей утончённой работы.
Затем внимание человека переключилось на камень. Сначала его заинтересовал мешочек, он мял его в руке, смотрел на просвет, выворачивал наизнанку. Видимо, пытался понять, из чего тот сделан. Камень поначалу человека ничем не привлёк. Он бросил на него равнодушный взгляд и собирался, очевидно, выкинуть, как вдруг, к моему огромному огорчению, заметил искру внутри камня. Он покачал головой, что-то пробормотал себе под нос, вернул камень в мешочек и зашагал прочь с поляны.
Что мне было делать? Я очень осторожно, стараясь не выдать своего присутствия, слегка подрос, чтобы было легче идти, и отправился вслед за человеком.
Мы шли по направлению к озеру. Раньше я никогда так далеко не заходил, но знал об этом месте от сестёр.
Они рассказывали, что в озере живут удивительные водяные девы, лукавые, озорные и непостоянные, но не злые, просто они по-другому относятся ко многим вещам. Дочери воздуха даже дружили с ними.
Неподалёку от озера моим глазам предстала удивительная картина. Деревьев здесь почти не было, но повсюду из земли торчали пни от бывших стволов. Впрочем, одно дерево всё же осталось. Оно было не очень высоким и толстым. Ствол был лишён ветвей и обуглен. А вершину этого ствола венчала (тут я едва не лишился самообладания) голова оленя! Того самого, с развесистыми рогами, тёплыми бархатными губами и кротким взглядом.
Я отвёл глаза от ужасного зрелища. В воздухе пахло чем-то отвратительным. Позже я понял, что это был запах горелого мяса и гниющих кож. Передо мной было огромное почти затухшее кострище. Я понял, куда делись деревья, которые ещё недавно здесь росли. Поперек костра, в котором под золой ещё тлели угли, было перекинут нетолстый ствол дерева. На эту перекладину было нанизано то, что ещё недавно было телом оленя. Сейчас от него осталось меньше половины, и я догадался, куда делось остальное. Вокруг костра было сооружено несколько шалашей, из которых выбирались сонные, зевающие и потягивающиеся люди. Они ёжились от утреннего прохладного ветра и подходили поближе к костру, кидая в него ветки и обрубки стволов.
Я уменьшился до минимальных размеров и вскарабкался на одно из стоящих поодаль деревьев, до которых пока не добрались руки людей. Несмотря на весь трагизм ситуации, я полагал, что скоро сумею выпутаться из этой беды, и с интересом наблюдал за людьми. Они были очень разными. Одни, как и первый встреченный мною человек, были похожи на нас, жителей горы. Другие, скорее, напоминали дев воздуха: у них были гладкие лица и длинные волосы. Но этом сходство заканчивалось, они выглядели, на мой взгляд, отвратительно. Позже я понял, что их спины согнулись от тяжёлой работы, руки закорузли и огрубели от непрерывного непосильного труда, лица измождены от болезней и страданий. Среди людей встречались и особи гораздо меньшего размера, чем остальные. Сперва я решил, что они зачем-то уменьшились, но потом вспомнил, что у зверей имеются детёныши размером куда меньше взрослых. Я решил, что эти, маленькие – детёныши людей.
Появление человека, за которым я крался, вызвало в лагере оживление.
– Привет, Куница!
– Откуда идёшь спозаранку? Всегда тебе не сидится на месте!
– Ой, Куница, что это у тебя на голове?
Человек, которого все звали Куницей, не стал отвечать каждому, а дождался, когда люди соберутся вокруг него и тогда начал.
– Соплеменники! Всего несколько дней, как мы пришли сюда, и все вы убедились, что мои рассказы о обильном и плодородном крае – не выдумки. И вот сегодня произошло со мною нечто чудесное, чего я не могу понять и объяснить. Поэтому я прошу, приведите нашего Мудрейшего, пусть он выслушает мой рассказ и объяснит, что к чему.
– Куница, кто мы такие, или кто ты такой, чтобы беспокоить Мудрейшего? Он ещё не оправился от трудного перехода и набирается сил в своём шалаше.
– Без него я говорить не буду, – упрямо произнёс Куница.
Люди пошептались, и один из них отправился к самому большому шалашу. Через некоторое время из него вышел человек весьма примечательной внешности. Он был очень стар и очень худ. На нём было белое одеяние из какого-то меха (как я узнал позже, из шкур коз, специально для этого разводимых). Одеяние доставало почти до земли, а по нему струилась такая же белоснежная борода и остатки волос.
Одной рукой старец опирался на посох, другой – на руку сопровождавшего его мужчины средних лет, одетого точно также, только его одежда была чуть короче. С большими предосторожностями Мудрейшего подвели к лежащему бревну и помогли сесть. Все расступались перед ним и все, включая Куницу, склоняли перед ним голову.
Когда старец устроился поудобнее, Куница подошёл к нему и начал:
– Прости, Мудрейший, что потревожил тебя. Но только твой разум может рассудить о том, что со мной произошло сегодня.
Слушай, Мудрейший, слушайте, соплеменники.
Сегодня я проснулся рано, было ещё совсем темно, когда я вылез из шалаша. Мне не спалось. Хотелось подумать о том, как мы будем жить на новом месте. Стало подниматься солнце, которое осветило своими лучами большое облако, висящее на небе там, недалеко вон от той горы. Вскоре это облако вдруг засияло, как будто через него пробивались солнечные лучи. Но солнце было ещё очень низко и не могло светить сквозь облако. Вниз, к земле, протянулись такие же лучи. А потом всё, что находилось ниже облака, так засверкало, что я припустил со всех ног к тому месту, где это происходило, к подножью горы, чтобы поближе посмотреть, что это за чудо. Когда я достиг поляны (а на том месте была поляна), я уже ничего не застал. Я стал искать что-нибудь необычное на земле, но это была самая обыкновенная поляна, разве что в центре её была какая-то ямка, как будто там покопались крот или мышь. Вдруг я услышал шевеление в траве и направился туда. Какой-то зверёк пустился наутёк, а я – за ним вдогонку. Он убежал от меня, но я напоследок бросил в него шапкой, а он кинул мне под ноги две вещи. Одна – вот, – и он, сняв корону с шапки, почтительно подал её Мудрейшему.
– А вторая вещь – камень. Он лежал в красивом мешочке, и я не мог понять, из чего этот мешочек сделан. А камень показался
