кусочкам еще суждено собраться вместе…
Положение на ринге постепенно выправлялось. Обидный нокдаун не только не сломил Степанцова, а напротив, остудил его; заставил действовать спокойнее и расчетливее. Словом, вернуться к тому рисунку боя, что был разработан изначально. Хьюитт пытался наседать, но Сергей был уже не тот, что в предыдущем раунде. Он будто вспомнил все, чему учат мальчишек в секциях: «Бокс — это прежде всего искусство защиты. Лучше нанести один удар и не получить взамен ни одного, чем нанести десять ударов и в ответ получить девять».
Сергей кружил по рингу, уворачивался, приседал и подавлял противника отточенной техникой, простотой замысла и педантичностью реализации. Он перестал делать лишние движения и затрачиваться на ненужные удары. Такая строгая и скупая манера ведения боя совсем не радовала публику, жаждавшую
зрелища, зато она была единственно правильной. Выигрышной! Ход поединка снова стал меняться: чаша весов клонилась в русскую сторону. До второй минуты, когда…
— Грязная игра! — не выдержал и закричал Белов.
Более всего удивила Лайза. Сначала она схватила Белова за руку и прижалась к его плечу, а потом, словно опомнившись, сунула два пальца в рот и оглушительно свистнула. Белов был вынужден признать, что диапазон знаний и умений истинной манхэттенской леди гораздо шире, чем он мог себе это представить.
— Holy shit! — завопила Лайза, и Саша подумал, что надо будет спросить у нее смысл этого выражения; в академических словарях вряд ли он это найдет.
А на ринге произошло следующее. Норман Хьюитт, потеряв надежду добить Степанцова и встретив грамотное и продуманное сопротивление, внаглую пошел вперед. Он словно забыл, что участвует не в боях без правил, а в боксерском поединке. Негр пригнул голову и начал быстрое сближение. Сергей ответил очередью увесистых хуков; с обеих рук, от души.
Хьюитт покачивался, но, видимо, решил, что другого такого шанса может и не быть. Закрывая перчатками и предплечьями голову, он продолжал переть с настойчивостью асфальтового катка. Он даже не пробовал наносить удары — несся по прямой, как игрок в американском футболе. Подобная тактика срабатывает в боксе крайне редко. И сейчас дело шло к тому, что очередной удар остановит его и посадит на пятую точку. Степанцов умело маневрировал, закручивал противника, а тот не успевал реагировать и открывался все больше и больше. Оставались считанные секунды. Перчатка Сергея вот-вот найдет брешь в примитивной защите соперника, прилетит прямо в висок, и тогда…
Но Хьюитт в последний момент распрямился и попытался провести удар на скачке — технически очень сложный прием, редко у кого получающийся идеально.
Не получился он и у Хьюитта. По инерции чернокожий пролетел вперед и что было сил; впечатался лбом в левую бровь Степанцова.
Сергей отступил на шаг. Рефери набросился на уже неважно соображавшего Хьюитта и повис у него на руках. Степанцов стоял, прижимая перчатки к лицу.
На грудь капали крупные темные капли крови. Они смешивались со струйками пота и стекали по животу, останавливаясь где-то на поясе, фиксирующем паховую защиту. Назимов подбежал к канатам.
— Сергей! — позвал он.
Степанцов подошел. К. нему уже спешил доктор матча, обязанный контролировать физическое состояние бойцов.
— Что там? Покажи! — говорил Назимов.
Сергей убрал перчатки. Кровь, ничем не сдерживаемая, хлынула на лицо. Назимов прижал к рассечению тампон с перекисью.
— Ничего, ничего. Продержись, в Перерыве заклею. Все будет нормально.
Конечно, все понимали, что- ничего нормально не будет. Даже если врачу удастся заклеить рассечение, то левая половина лица все равно распухнет, веко наполовину закроется, и боксер лишится стопроцентного обзора. Кроме того, достаточно будет одного, пусть не сильного, но точного попадания, и рассечение откроется снова. А ведь левый глаз Степанцова приходился как раз напротив передней, правой руки Хьюитта; он же — левша.
Официальный врач матча встал рядом с Назимовым и потребовал убрать тампон, чтобы он мог хорошенько осмотреть рану. Рефери внимательно наблюдал за происходящим. Как бы то ни было, на ринге он — единственный хозяин, и последнее слово всегда остается за ним. Ему нужно было принять правильное решение, чтобы не подвергать здоровье боксера необоснованной опасности. И тут случилось то, чего никто не ожидал…
Теперь Белов понял, какого элемента не хватало в мозаике. Белая шляпа, белый костюм, черные волосы… Это же его антипод! Он прикрыл от досады глаза.
— Вот черт! — Белов ожидал чего угодно, но только не этого.
Савин снял с плеча белое полотенце, бросил его на ринг и тут же полез под канаты. По правилам бокса это означало, что он снимает своего бойца с поединка. Попросту говоря, капитулирует. Формально осудить его было трудно. Но в торопливости движений и какой-то извиняющейся походке безошибочно прочитывалось, что тренер действует не по своей воле.
Все прочие звуки потонули в реве толпы. Степанцов не сразу понял, что происходит. Он взглянул на Альберта. У доктора был остановившийся взгляд; он, не отрываясь, смотрел куда-то за спину Сергея. Официальный врач матча сложил большой и указательный пальцы в колечко — «окей!» — кивнул и почему-то ушел.
Степанцов почувствовал, как рефери хлопает его по плечу. Он через силу обернулся. Рефери указал ему на синий угол. Сергей перевел глаза ниже… На красном настиле ринга белело позорное пятно. Нерастраченная в бою ярость подступила к горлу. Степанцов дернул плечом, скидывая руку рефери. Он побежал вдоль канатов, отыскивая еще одно белое пятно. И он его увидел.
— Ублюдки! — орал Степанцов, переводя взгляд с Буцаева на Белова. — Довольны? Сговорились, да? А только — хрен вам! Я все равно не лег!
Насмешливая улыбка тронула губы Буцаева. Тонкие черные усики дрогнули и, как часовые стрелки, показали без десяти два. Роман Остапович поднялся.
Он был доволен исходом поединка, но все же — не до конца. Догадайся старик выбросить полотенце чуть пораньше… Тогда Храбинович подавился бы своей овсянкой. Подавился, но деньги все равно бы выплатил.
А теперь… Никому не позволено обманывать Буцаева! Он обещал, и он приведет свою угрозу в исполнение. Красавец взял помятую шляпу (воспоминание о ее бесславной гибели болью отозвалось в его сердце) и пошел по проходу. Ему еще надо было найти Tory, Хасана и Реваза. Придется поговорить кое с кем в раздевалке и пригласить прокатиться за город. То есть — в пустыню.
Белов и Лайза с растерянным видом смотрели на боксера.
— Саша, почему он ругается на тебя? — спросила Лайза. — Ты разве в чем-то перед ним виноват?
Белов не знал, что ей ответить. Это был один из тех редких случаев, когда он не мог найти подходящие слова. Что-то здесь
