– Милые детки! – говорила такая гувернантка, гуляя с воспитанниками по деревне. – Посмотрите, как бедные мужички безвкусно одеваются. Посмотрите, как неизящны мужицкие дамы.
Подготовляя девочек к вступлению в институт, они внушали им самые строгие правила религии, а также и самые строгие правила приличия. Эти два принципа до того тесно перепутывались в старых институтских головах, что бедные обладательницы сих последних никак не могли уяснить себе, что из чего вытекает и что чем обусловливается.
– Ma chere, – говорили они. – Снимите локти со стола! Разве можно держать локти на столе? Разве вы видели, чтобы кого-нибудь из святых изображали с локтем на столе? Локти на стол из всех апостолов клал только один Иуда!
И строго внушали детям считать апостолов образцом бонтонных манер.
Остатки этой славной гвардии старого закала встречаются еще до сих пор в институтах и доживают свой долгий век законсервированные в классных дамах и инспектриссах…
Одна из них очень гордится, что ей удалось лично побеседовать с Александром П.
Государь, осматривая институт, увидел на стене портрет Петра Великого, и, обернувшись, спросил у классной дамы:
– Это кто?
Та, вся затрепетав от ужаса и счастья, перепутала все и пролепетала:
– Государь! Это ваш потомок.
Государь очень удивился, посмотрел на нее пристально и спросил:
– Сколько же вам лет?
Ей было тридцать, но язык ее согласился выговорить все, что угодно, кроме этой цифры, и, щелкая зубами, она пробормотала:
– Тринадцать! – и заплакала.
Государь прекратил расспросы.
Но это – лучшее и самое гордое воспоминание в ее жизни.
Недавно в подведомственном ей классе решили исключить одну воспитанницу-хохлушку Мазько за недостаток математического воображения. Никак не могла понять, что между двумя точками можно провести только одну прямую линию.
Нарисует на доске две точки, каждую с добрый кулак величиной, начертит между ними пять-шесть линий и торжествует:
– Га! Чи-ж неможно?
Вот за все это, а отчасти и за «га!», от которого никак не могли ее отучить, решили ее отправить домой.
За девочкой приехал отец, здоровенный степной помещик, и стал упрашивать классную даму, чтоб она оставила его дочь еще хоть на годок.
Та отказала.
– Я здесь ни при чем, раз сама maman (так называют начальницу) решила, что вашу дочь нужно удалить.
Помещик вдруг вспыхнул и, топнув ногой, выпалил:
– Я прекрасно знаю, что моя Наталка дюже способная. И для меня ровно ничего не значит ауто-да-фе вашей начальницы!
Помещик хотел сказать «авторитет», да слово это, очевидно, в его обиходе было довольно редкое, а тут еще разгорячился, вот и вышло «ауто-да-фе».
Классная дама, однако, ничуть не удивилась. С «ауто-да-фе» она была знакома еще по Иловайскому. Она только очень обиделась и, придя в класс, немедленно вызвала к доске обреченную на изгнание воспитанницу.
– Мазько! – сказала она тоном упрека. – Ваш отец очень дурно воспитан. Он сказал, что для него ничего не значит… (всхлипывание)… ничего не значит ауто-да-фе нашей доброй maman!
* * *
Память об экзаменах сохраняется долго, у многих на всю жизнь.
Один старый генерал как-то жаловался:
– Каждую весну мука! Как лягу спать, так непременно во сне экзамены держу. Чушь! Ерунда! Будто я в корпусе, и меня вызывают: «Ваше превосходительство! Пожалуйте к доске»! Выхожу, и можете себе представить – ни в зуб! Спрашивают о каком-то Петре Амьенском. Молчу и чувствую, что провалился. Начинаю оправдываться… Я, – говорю, – не мог подготовиться. Я уже сорок два года в корпусе не был. Я полком командовал. «Это, – отвечают, – не резон. Покажите записку от родителей!» Ну, и провалили.
И генерал злился, распекал прислугу, укорял жену и обещал сыну, что отдаст его свиней пасти.
Пусть тот, кто никогда не проваливался во сне на экзамене, первый бросит в него камень.
Пусть!
Осенние дрязги
Каждый год в начале осени появляются на улицах бледные, растерянные люди с газетными вырезками или записными книжками в руках.
Это совсем особенные люди, и вы их сразу отличите в обычной уличной толпе.
У них шалые глаза, полураскрытый рот, шляпа, съехавшая на затылок. Они часто останавливаются среди улицы, бормочут что-то себе под нос, жестикулируют, рассеянно кивают головой наезжающему на них мотору и, зацепившись за собственную ногу, вежливо говорят сами себе «pardon».
Они могут столкнуть вас с тротуара, выколоть вам глаз зонтиком, но не сердитесь на них. Они не виноваты. Они хорошие. Они просто ищут квартиру на зиму.
Каждый год в начале осени появляются на дверях и воротах городских домов алые знаки, напоминающие кровь агнцев в дни исхода евреев из Египта.
И идут агнцы, и смотрят на алые знаки отупевшими бараньими глазами.
Открываются двери и ворота, и свершается жертва.
* * *
С утра приносят ворох газет.
Берутся длинные ножницы, и девица, специально приглашенная за свой кроткий нрав, начинает чтение:
– Квартира шесть к., др., пар., шв., тел.
– Что-о? – в ужасе переспрашивают неопытные слушатели. – Они себе, однако, очень много позволяют.
Неопытным всегда кажется, что «пар. шв. тел.» значит «паршивый телефон». Только с годами начинают понимать, что «пар. шв.» значит «парадная, швейцар», что, впрочем, не всегда исключает и паршивый телефон.
«Сдается угол для дамы. Здесь же стойло на одну лошадь».
Жутко!
Рисуются странные картины.
Дама в шляпке, в коричневой маленькой шляпке с мохнатым перышком. Сидит в углу на чемодане. А тут же в стойле большая лошадь жует и фыркает на даму. Гордая. За стойло плачено тридцать рублей, за угол – девять.
«Квартира 2 комнаты, на Фонтанке».
– Отчего же так дорого?
– Рази можно дешевле? – отвечает опрошенный дворник. – Эндака квартера, на судоходной реке, помилуйте!
Если вам удалось нанять подходящую квартиру – молчите. Не говорите никому ни единого слова, а то сами не рады будете.
Если вам удалось найти дивную квартиру за двести рублей и вы об этом расскажете вашим друзьям, те немедля осмеют вас и скажут, что «один их знакомый» взял точно такую же за восемьдесят.
Если вы прихвастнете и уменьшите облыжным образом цену вдвое, втрое, вчетверо специально для того, чтобы возбудить в ближних своих чувство приятной вам зависти, то окажется, что «один знакомый» живет в квартире в сто раз лучше вашей и получает за это еще и дрова и ничего не платит. Почему? А просто потому, что уж очень он хороший жилец.
Что, взяли?
Алые знаки – квартирные билетики – по большей части сухи и официальны.
Зеленые, объявляющие о сдаче комнаты, заключают в себе иногда целую поэму.
«В тихой, скромной и интеллигентной семье желают отдать комнату одинокому».
Словно Эолова арфа зазвучала в вашей душе. Не правда ли?
Вы одиноки, они – тихи, интеллигентны, скромны. Хотя как-то неловко, что сие последнее качество ими же и выставляется на вывеску и этим как бы само себя уничтожает. Но до психологии ли тут, когда нужна квартира?
Вы поднимаетесь, звоните, входите.
Первую минуту вам кажется, что вы не туда попали. За правой дверью чьи-то руки, которые, по-видимому, ничем не брезгуют, давят, рвут и колотят Шопена. За левой дверью более благозвучно, но не менее громко стучит швейная машинка. А прямо, за стеной, неистовый детский рев. И все эти звуки веселья, труда и страдания, сливаясь вместе, кружатся, кидаются, отражаются от потолка, от стен, с грохотом падают вам на голову и снова отскакивают.
Горничная, отворившая двери, таращит глаза на вашу гудящую голову и молчит. Она, по-видимому, уже давно одурела.
– Комнату… Комнату… – лепечете вы.
Но она ничего не может расслышать, и вы, застенчиво улыбаясь, уходите.
* * *
«Роскошная комната, без стола и с».
Какое смелое сокращение!
– У вас сдается роскошная комната?
– У нас. Вам без стола или с?
– С.
– Пожалуйте. Ход через ванну, но это вас стеснить не может, – я очень редко моюсь (здесь голос хозяйки звучит гордо). А в случае чего, можете отвернуться либо завесить чем.
* * *
«Комната с роскошным комфортом».
– Позвольте, да ведь она совсем пустая, эта клетушка!
– Как пустая? – негодует хозяйка. – А комод? Комод у вас ни во что?
– Да, разумеется, комод… это – великолепная вещь, комод, – лепечете вы. – Но, ведь, вы о комфорте…
– Не понимаю, чего вам еще нужно! Конечно, здесь еще не все в порядке. На комод постелется вязаная салфетка, и комната совершенно изменит вид.
– Да, но комфорт…
– А комод?
– Так ведь комфорт…
– Так ведь комод!
* * *
«Комната с садом».
