И я схитрила.
Пришла к знакомым, оглядела стены гостиной, удивленно подняла брови:
– Послушайте, что же это такое? Где, же у вас приложение к «Ниве», знаменитая картина «Король-жених»?
Все растерялись. Сначала усмехнулись, потом притихли.
– Н-не знаем… Кажется, на чердаке где-то есть. А что?
– Как что? Разве вы еще не знаете, что теперь нельзя вешать «Остров мертвых»? Это старо! Это показывает, что вы разучились молиться и претворять обыденно повседневное в мистически единственное через экстаз личного творчества. Повесьте сейчас же на место этой пошлости «Короля-жениха». В этом радость!
Они повесили. А я выкатила глаза, совсем как беспартийно-декаденствующий молодой человек, и сказала внушительно:
– Дэ! Это важно! Дэ! Это нужно!
Сокровище земли
Люди очень гордятся, что в их обиходе существует ложь.
Ее черное могущество прославляют поэты и драматурги.
«Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман», – думает коммивояжер, выдавая себя за атташе при французском посольстве.
Но, в сущности, ложь, как бы ни была она велика, или тонка, или умна, – она никогда не выйдет из рамок самых обыденных человеческих поступков, потому что, как и все таковые, она происходит от причины! и ведет к цели. Что же тут необычайного?
Гораздо интереснее та удивительная психологическая загадка, которая зовется враньем.
Вранье отличается от лжи, с которой многие профаны во вральном деле его смешивают, тем, что, не неся в себе ни причины, ни цели, в большинстве случаев приносит изобретателю своему только огорчение и позор – словом, чистый убыток.
Отцом лжи считается дьявол. Какого происхождения вранье и кто его батька, никому неизвестно.
Настоящее, типическое вранье ведется так бестолково, что, сколько ни изучай его, никогда не будешь знать основательно, как и кем именно око производится.
Врут самые маленькие девочки, лет пяти, врут двенадцатилетние кадеты, врут пожилые дамы, врут статские советники, и все одинаково беспричинно, бесцельно и бессмысленно. Но как бы неудачно ни было их вранье, можно всегда констатировать необычайно приподнятое и как бы вдохновенное выражение их лиц во время врального процесса.
Вранье всегда интересовало меня как нечто загадочное и недосягаемое для меня; практически я только раз познала его, причем потерпела полное фиаско.
Было мне тогда лет одиннадцать и училась я в одном из младших классов гимназии. И вот однажды учитель русской словесности, желая, вероятно, узнать, насколько связно могут его ученицы излагать свои мысли в повествовательной форме, спросил:
– Кто из вас может рассказать какое-нибудь приключение из времен своего раннего детства?
Никто не решался.
Тогда учитель вызвал первую ученицу, и после долгих усовещеваний она со слезами на глазах пробормотала, что у нее в детстве было только одно приключение: она съела краски, принадлежавшие старшему брату.
Учитель был недоволен:
– Ну, что это за приключение! И главное – что за рассказ! Разве так надо рассказывать? И неужели же никто из целого класса не может припомнить и изложить никакого происшествия из своего детства?
Вот тут-то на меня и накатил великий дух вранья
Прежде чем я сообразила, что со мной делается, я уже стояла перед учителем и, глядя ему прямо в лицо честными глазами, говорила:
– Я могу рассказать.
Учитель обрадовался, долго хвалил меня и ставил всем в пример.
– Ну, а теперь послушаем.
И я начала свой рассказ.
Насколько я припоминаю, он был таков:
– Мне было всего два года, когда однажды ночью, проснувшись, я увидела страшное зарево. Наскоро одевшись…
– Да ведь вам всего два года было, как же вы сами оделись? – удивился учитель ловкости гениального ребенка.
– Я всегда спала полуодетая, – любезно пояснила я и продолжала:
– Наскоро одевшись, я выбежала на двор. Горели соседние дома, горящие бревна летали по воздуху…
– Ну-с? – сказал учитель
Я почувствовала, что с него все еще мало.
– …летали по воздуху. Вдруг я увидела на земле среди груды обломков лежащего мужика. Он лежал и горел со всех сторон. Тогда я приподняла его за плечи и оттащила в соседний лес; там мужик погасился, а я пошла опять на пожар.
– Ну? – опять сказал учитель.
– Пошла опять, и там огромное бревно упало мне на голову, а я упала в обморок. Вот и все. Больше ничего не помню.
Рассказывая свою повесть, я вся так горела душой в никогда еще не испытанном экстазе, что долго не могла вернуться к прерванной жизни там, на второй скамейке у окна.
Все кругом были очень сконфужены. Учитель тоже. Он был хороший человек, и поэтому ему было так совестно, что он даже уличить меня не мог. Он низко нагнулся над классным журналом и, вздыхая, стал задавать уже заданный урок к следующему разу.
Чувствовала себя недурно только я одна. Мне было весело, как-то тепло, и, главное, чувствовалось, что я одна права во всей этой скверной истории.
Только на другой день, когда по отношению подруг я поняла, что дело мое не выгорело, я приуныла, потускнела, и прекрасное вральное вдохновение покинуло меня навсегда.
Как часто, разговаривая с незнакомыми людьми на пароходах, на железной дороге, за табльдотом, думаешь: вот бы теперь приврать чего-нибудь повкуснее. Нет! Подрезаны мои крылышки. Слушаю, как врут другие, любуюсь, завидую горько, а сама не могу. Вот как отравляет душу первое разочарование!
Хорошо врут маленькие девчонки.
Одна пятилеточка рассказывала мне, что она знала собачку, «такую бедную, несчастную», – все четыре ножки были у нее оторваны.
И каждый раз, как собачка мимо пробегала, девочка от жалости плакала. Такая бедная была собачка!
– Да как же она бегала, когда у нее ни одной ноги не было? – удивилась я.
Девочка не задумалась ни на минуту:
– А на палочках.
И глаза ее смотрели честно и прямо, и уголки рта чуть-чуть дрожали от жалости к собачке.
Глубокую зависть возбуждала во мне одна добрая провинциальная дама. Врала она бескорыстно, самоотверженно, с неистовством истинного вдохновения и, вероятно, наслаждалась безгранично.
– У меня в гостиной, когда я жила в Харькове, были огромные зеркала. Гораздо выше потолка! – рассказывала она и вдруг спрашивала:
– Как вы думаете, сколько стоит вот эта мебель, что у меня в будуаре?
– Рублей двести… Не знаю.
– Пятнадцать рублей! – отчеканивает она.
– Быть не может! Два дивана, четыре кресла, три стула!
– Пятнадцать рублей!
Глаза ее горят, и все лицо выражает восторг, доходящий до боли.
– Пятнадцать рублей. Но зато вот этот стул, – она указывает на один из трех, – стоит тридцать пять.
– Но почему же? Ведь он, кажется, такой же, как и другие?
– Да вот, подите! На вид такой же, а стоит тридцать пять. Там у него, внутри сиденья, положена пружина из чистого мельхиора. Они очень неудобны, эти пружины, на них ведь совсем и сидеть нельзя. Чуть сядешь – адская боль.
– Так на что же они тогда, да еще такие дорогие?
– А вот, подите!
Она даже вспотела и тяжело дышала, а я думала:
«Ну к чему она так усердствует? Чего добивается? Если она хотела прихвастнуть дорогим стулом, чтобы я позавидовала: вот, мол, какая она богатая, – тогда зачем же было сочинять, что вся мебель стоит пятнадцать рублей? Здесь, очевидно, не преследовалась цель самовозвеличения или самовосхваления. Откуда же это все? Из какого ключа бьет этот живой источник?»
Встречала я и вранье совсем другого качества – вранье унылое, подавленное. Производил его, и вдобавок в большом количестве, один очень степенный господин, полковник в отставке.
Лицо у него, как у всех вралей-специалистов, носило отпечаток исключительной искренности.
«Это какой-то фанатик правды!» – думалось, глядя на его выпученные глаза и раздутые ноздри.
Врал он так:
– Если яйцо очень долго растирать с сахаром, то оно делается совершенно кислым оттого, что в нем вырабатывается лимонная кислота! Это испробовал один мой товарищ в 1886 году.
Или так:
– В стерлядях масса икры. Бывало, на Волге в 1891 году поймаешь крошечную фунтовую стерлядку, вспорешь ее ножом, а в ней фунтов десять свежей икры. Шутка сказать!
Или так:
– Я этого Зелим-хана еще ребенком знал. Придет, бывало, к нам, весь дом разграбит – мальчишка шести лет. Уж я его сколько раз стыдил в 1875 году. «Ну что из тебя, – говорю, – выйдет!» Нет, ни за что не слушался.
Все это рассказывалось тек безнадежно уныло, и чувствовалось, что рассказчик до полного отчаяния не верит ни одному своему слову, но перестать не может. Точно он необдуманно подписал с каким-то чертом контракт и вот теперь, выбиваясь из сил, выполняет договор.
