— Глиннис? — Виктория посмотрела на подругу, которая изображала боксера, молотя руками воздух. — Ты когда-нибудь думала, что все это случится с тобой?
— Я постоянно задаю себе этот вопрос. — Глиннис нанесла воображаемому противнику сокрушительный удар. — В детстве ты мечтаешь стать богатой и знаменитой, но на самом деле не знаешь, что это такое. Потом приезжаешь в Нью-Йорк, видишь все сама и задумываешься о том, добьешься ли когда-нибудь своего. Но ты любишь то, чем занимаешься, и продолжаешь это делать. Ну, потом тебе иногда подворачивается пара счастливых случаев, и ты начинаешь подниматься. Но подняться сюда — это как сесть в нужный поезд. Голливудские придурки постоянно твердят, что все зависит от высших сил… — Удар, еще удар. — Но причина тому одна: большинство этих людей так немощны, что не в состоянии даже подтереть себе задницу. И все же в этом что-то есть. Если тебе представляется возможность, нельзя ее упустить. Ты должна быть готова заплатить за все, ибо разные мерзавцы постоянно пытаются уничтожить тебя. — Глиннис в изнеможении упала в кресло, но через несколько секунд оправилась настолько, что ткнула пальцем в газету. — Ты заключишь эту сделку?
Виктория вздохнула:
— Это большие деньги, а я люблю делать их. По-моему, мы лжем, говоря, что деньги не важны… если посмотреть вокруг, то поймешь, что без денег нет реальной власти. Поэтому мужчины до сих пор и правят миром, верно? Но я не знаю…
— Позволь-ка кое-что сказать тебе. — Глиннис поморщилась. — Сделать пару миллионов трудно. Но сделать двадцать миллионов по-настоящему трудно. А после того как ты их заработаешь, угадай, что последует? По какой-то странной причине, до сих пор мне неясной, это не слишком отличается от обладания двумя миллионами. Черт, понимаешь? Это даже не самолет.
— Хотя и самолет не помешает, — заметила Виктория. И внезапно задумалась. Где еще, кроме Нью-Йорка, найдешь таких женщин, как Глиннис, Венди и Нико? Уж конечно, не в Париже, где даже преуспевающие женщины ведут себя, как особая порода изысканных собачек, с этими своими шарфиками, простыми твидовыми юбками и отчужденной манерой держаться. Они никогда не говорят о деньгах и завоевании мира. Проклятие! А ей нравится говорить о деньгах и о завоевании мира. Даже если этого никогда не случится, такие мысли необычайно возбуждают. Взяв рисунок, Виктория перешла к длинному столу под окном. — Проблема в том, что эти деньги кажутся легкими. Двадцать пять миллионов за компанию и мое имя. Я не доверяю легким деньгам, Глиннис, это всегда ловушка. Кстати, думая о твоем «Оскаре», я вспоминаю «Битлз». Особенно «Эбби-роуд» и Джона Леннона в том белом костюме.
— В костюме, говоришь? А мне нравится. — Глиннис выскочила и бросилась к столу.
— Дорогая моя, тебе нравится все, что я тебе ни предлагаю, — шутливо заметила Виктория. — Не задавай дизайнеру вопросов. Полагаешь, ты сможешь пойти босиком, как Пол Маккартни? И идти на пятках?
— Я что, по-твоему, сумасшедшая? — воскликнула Глиннис, так же шутливо откликаясь на предложение. — Туда без обуви не пускают… кажется, Джулия Робертс один раз пыталась пройти. Это как-то связано с гигиеническими требованиями.
— Помнишь имидж «Битлз» с обложки «Эббироуд»? — спросила Виктория. — Мы сделаем длинные брюки, большой клеш, растекающийся вокруг твоих ног, длинную шелковую блузку, свободную, светло-голубую, но не блеклую, подберем холодный тон, чтобы оттенить твои темные волосы, а еще будет узкий темно-синий галстук из плотного шелка, завязанный на уровне ключиц, и пиджак — короткий, роскошный, светло-голубой, с продернутыми красными и желтыми нитками… обманчиво небрежный, поскольку будет расшит прозрачными блестками.
— Ну ничего себе! — поразилась Глиннис, держа рисунок. — Как это тебе удалось?
— Это моя работа. Я тоже не понимаю, как ты делаешь свою работу.
— Общество взаимного восхищения, да? — У Глиннис, склонной к пылким и театральным порывам, внезапно увлажнились глаза. — Господи, Вик! И ты сделала это для меня?
— Конечно, дорогая.
— Это так здорово… Черт, я буду самой красивой женщиной на церемонии. — И, покончив с этим, Глиннис перешла к другой теме: — Если я пойду в суд, что, по-твоему, мне следует надеть?
— Ты собираешься в суд? — Виктория подняла брови.
— Вполне возможно. — Глиннис плюхнулась в кресло и резко подалась вперед, чтобы облокотиться на край столика. — Вот ты ведь сказала, что волнуешься из-за «Би энд си», которые забирают твое имя? У меня назревает та же проблема. Она связана с журналом: я выпускаю его вместе со «Сплатч Вернер». Конечно, это дело совершенно секретное и конфиденциальное, но мы, девушки, доверяем друг другу. — Она откинулась в кресле и прищурилась. Заметив, как изменилось выражение ее лица, Виктория подумала, что хотя весь мир и воспринимает Глиннис как эксцентричного комика, в реальной жизни она бизнес-леди со смертельной хваткой. — Понимаешь, Вик, я рассердилась, — продолжила она. — А со мной, когда я сержусь, лучше не связываться.
Виктория кивнула.
— А в чем дело?
— Ну, — ответила Глиннис, скрестив руки на груди. — Ты когда-нибудь слышала о парне по имени Майк Харнесс?
«Нико О'Нилли, 42 года. — Так начинался соответствующий раздел в материале «50 самых влиятельных женщин». — Но пусть ее легендарная холодность не обманывает вас. Когда речь идет о журналах, нет никого горячее. Нико превратила престарелый «Фейерверк» в самый доходный печатный орган компании «Сплатч Вернер», и поговаривают, будто скоро она займется перестройкой всего издательского отдела стоимостью три миллиарда долларов».
Нико покачала головой и сложила газету, прочитав этот пассаж уже раз десятый за утро. Не катастрофа, но только этого ей и не хватало, и она все представляла себе, как Майк Харнесс сидит за завтраком в своей квартире в Верхнем Ист-Сайде (или в загородном доме в Гринвиче, штат Коннектикут), ест яйца, и тут его настигает апоплексический удар. Нико знала, что, поменяйся они местами, ее точно хватил бы удар. Она воображала, что Майк уже звонит Виктору Мэтрику, желая выяснить, что происходит. И Виктор успокаивает его, говорит, что все нормально, просто газеты всегда все не так понимают, а кому, как не ему, это знать?
Но, подумала Нико, на сей раз они все правильно поняли. Ну или почти правильно.
Она положила газету на столик в колониальном стиле (10 600 долларов — в металле, сообщил Сеймур, потому что количество настоящей раннеамериканской мебели очень ограничено) и пошла к лестнице позвать дочь.
— Кэт-Кэт, мы опоздаем.
Нико посмотрела на часы — без десяти двенадцать, значит, у них еще есть небольшой запас, чтобы добраться до «Мэдисон-Сквер-Гардн» вовремя. Но рисковать — и пропустить выход мужа — ей не хотелось. Сегодня день Вестминстерской выставки собак; в час тридцать демонстрировали миниатюрных такс, и Сеймур показывал свою Петунию. Нико была убеждена, что Туния победит, но даже если и нет, ей не хотелось заставлять мужа волноваться из-за того, успеют они с Катриной или нет.
