то ни было. Даже гулять первое время выводили только поодиночке. Еще менее приветливо встретила декабристов стража Свартгольмской крепости. «…Меня ввели в 1-ый номер секретного дома; это был низкий каземат, 8 шагов длины и 6 ширины, с двумя железными дверями и маленьким окошком с железною решеткою. “Это ваше место”, – проговорил черство офицер-смотритель и с шумом запер двери запорами и ключом».Даже по прошествии десятилетий Штейнгель вспоминал, что «это была самая ужасная минута во всей жизни. Мне вообразилось, что тут мне определено умереть». Узник упал на колени перед окошечком и стал истово молиться на свет. Почувствовав некоторое облегчение, барон встал. В ту же минуту загремел засов и вошел смотритель. Извинившись за то, что ничего не приготовлено, он пообещал все принести и добавил, что арестанта «велено пристойно содержать». В понятие пристойного содержания крепостное начальство и узники вкладывали разный смысл. Первые восемь месяцев декабристы не ощущали почти никакой разницы с казематами Петропавловки – были запрещены прогулки, не выпускали в баню.При обращении к заключенным иначе как «каторжными» их не называли. Как это было не похоже на условия содержания Ивана Анненкова, который находился в Выборгской тюрьме еще во время следствия над декабристами! Он постоянно общался с комендантом и офицерами стражи, посещал их пирушки. Жительницы города присылали ему «выборгские крендели и разную провизию, даже носки своей работы». Вообще, по его словам, «сидеть было довольно сносно». После суда ситуация изменилась. Коменданты и крепостная стража выполняли данные им инструкции, хотя и от местного начальства тоже кое-что зависело. Осенью 1826 года в Свеаборгскую крепость, что недалеко от Хельсинки, были доставлены семь декабристов. Их заключили в специально приготовленные казематы на острове Лонгерн. Одному из узников, Михаилу Лунину, досталось помещение, крыша над которым прохудилась настолько, что в дождливую погоду вода протекала сквозь потолок.Обитатели Свартгольмской крепости двинулись в путь (в Сибирь) летом 1827 года. Увозили обычно мелкими партиями – по три человека в кандалах, в сопровождении фельдъегерей и жандармов. При словах «заковать в железа» комендант крепости подполковник Карл Бракель, зачитывавший приказ, зарыдал, и узникам пришлось его утешать. Необычная картина – дворяне в кандалах – вызвала потрясение и у начальника Роченсальмской крепости Кульмана.Со слезами на глазах читал он осенью того же года высочайшее повеление: заковать в железа и отправить в Сибирь декабристов, содержавшихся в форту Слава. К концу 1827 года большую часть офицеров-декабристов вывезли из Финляндии. Последними пределы Великого княжества покинули Михаил Митьков, Петр Громнитский, Иван Киреев и Михаил Лунин. Путь их тоже лежал в Сибирь.
Г.С.Батенков - портрет выполнен Головачевым Пётром Михайловичем - Головачев П. М. Декабристы : 86 портретов, вид Петровского завода и 2 бытовых рисунка того времени.
Гаврила Степанович Батенков (25.03.1793 -29.10.1863) – подполковник корпуса инженеров путей сообщения. Участник Отечественной войны 1812 и заграничных походов 1813-1814. С 1816 в Корпусе инженеров путей сообщения, служил в Сибири, где сблизился с М. М. Сперанским, автор ряда записок об управлении Сибирью. С 1821 в Петербурге, с 1823 - под началом гр. А. А. Аракчеева. С 1812 масон, с 1825 член Северного общества декабристов. Ему отводилась видная роль в предстоящей организации нового правления в случае цареубийства. Арестован 28.12.1825 года. Посажен в Никольскую куртину Петропавловской крепости. Осуждён по 3 разряду на 20 лет каторги. Отправлен в Свартгольмскую крепость. Срок сокращён до 15 лет и по особому распоряжению в июне 1827 года переведён в Петербург, в Алексеевский равелин петропавловской крепости. Причины, по которым его не отправили в Сибирь неизвестны. Около 20 лет провёл в одиночном заключении, где создал поэмы «Одичалый» (1827), «Тюремная песнь» (1828). С 1846 на поселении в Томске, после амнистии 1856 - в европейской России, восстановлен в дворянстве, в последние годы жизни писал стихи, прозу, работал над воспоминаниями. Умер в Калуге.
Узник
Не знаю, сколько долгих летПровёл в гробу моей темницы…Был гордый дух вольнее птицы,Стремящей в небо свой полет.Вчера, в четверг,Мой ум померк,Я к горлу гвоздь приставил ржавый.Творец мольбы мои отверг -Вершись же смело, пир кровавый!Не довелось:Земная осьКачнулась с силою чрезмерной.Всё затряслось,И выпал гвоздьИз длани слабой и неверной.Качаюсь в каменном мешке -Дитя в уютной колыбели…Смеюсь в неистовом весельиИ плачу в горестной тоске.Час предрассветный. На исходеУгарной ночи кошемар.Нет, не погас душевный жарВо мне, несчастном сумасброде!Стихами пухнет голова,Я отыскал свой гвоздь любимыйИ на стене неумолимойПишу заветные слова:«И слёз и радости свидетель,Тяжёлый камень на пути,Мой гроб и колыбель, прости:Я слышу скрып могильных петель».Но нет же, нет!К чему сей бред?Ещё мне жить, дождаться воли!Десятки летИ сотни бедМне суждены в земной юдоли…Небес лазурьДушевных бурьТщета затмила в день весенний.Чела высокого не хмурь,Мой падший гений!..Падший гений…Светлеет небо над Невой,Авроры луч зажёгся алый,А где-то в камере глухойТомится узник одичалый.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Часть II. Глава 5
Коллаж автора
- Марья Фёдоровна, вы звали меня? – постучав, Анна вошла в покои тётки.
Та сидела в кресле у камина, опустив руки на массивные подлокотники. На её коленях привычно дремала рыжая болонка. Марья Фёдоровна обожала эту породу, собачки менялись, сменяя друг друга по прошествии нескольких лет, но неизменно каждая из них носила кличку Клара. Вот и сейчас очередная Клара то и дело удостаивалась нежного поглаживания и почёсывания за ушком. Пожалуй, только к этому пушистому созданию старая барыня могла испытывать нежность. Никто более, ни единое существо в мире, будь то животное или человек, не вызывали у Марьи Фёдоровны нежных чувств.
Бледное её лицо с правильными и некогда красивыми чертами с годами всё более напоминало маску. Теперь не осталось и следа от былой красоты – чувственный рот с изящно очерченными губами опустился и потерял прежние очертания, превратившись в нечто бесформенное, нежный овал щёк сменился морщинами, больше напоминающими мешки. Бледность лица пожилой женщины усиливалась белизной фалбалы *чепца, из-под которого надо лбом выбивались завитые седые локоны. Старуха смотрела пронзительно, оценивающе, словно мысленно что-то решала для себя. Анна давно привыкла к этому холодному взгляду своей покровительницы, но всякий раз, оказавшись под прицелом холодных, как льдинки, голубых глаз, чувствовала себя неуютно.
В комнате было душно от пылавшего камина, и Анна почувствовала лёгкое головокружение, однако постаралась взять себя в руки.
- Да, - кивнула Марья Фёдоровна и, указав на стоявшее у противоположной стены кресло, сообщила строгим тоном: - Разговор у меня к тебе, Анна. Думаю, ты догадываешься, о чём.
- Пожалуй, догадываюсь, - согласилась молодая женщина, опускаясь на край кресла.
