развяжет.
Как Люцифер, затмевающий робкие звезды;
Или как Геспер встанет на снова звездное небо;
Или как Солнце, когда, ночь одолевши, Аврора
Алая день приглашает к рассвету — и Солнце вселенной
Вдруг улыбнется лучом, колесницу из тьмы воздымая:
Вот каков Цезарь у нас! Вот как увидит Нерона
Рим: от чела его — тихие теплые светы,
Кудри сбегают до плеч: [как прекрасен он в их ореоле!]
Так сказал Аполлон. А Лахеза, которой и самой было любо порадеть этакому красавчику, [в точности] выполнила заказ, да, как принялась прясть щедрой рукой, так еще и от себя прибавила Нерону многие лета. А для Клавдия, по общему решению, остается одно: устроить веселые похороны.
Χαιρονταξ, ευφημουνταξ εϰπεμπειν δομων (волоки его из дома веселее, в добрый час!)
И вот тут бульбулькнула его душенька [как пузырь дождевой], и на том перестал он надувать публику, будто был когда- нибудь жив. Он умер в то время, как актеры играли перед ним комическую пьесу. Недаром я боюсь актеров: вот вам пример, [как опасны эти люди]. Последним словом его к человечеству был сначала трубный звук из той части тела, которой он всегда был красноречивее, [чем устами], а затем горестный вопль: «Батюшки! никак я весь обо...ся?» Уж не знаю, точно ли ему удалось так себя обработать; [в государстве-то] он, конечно, давно все за...
V. Что затем произошло на земле, излишне рассказывать: сами отлично знаете, да и напрасный труд спасать от забвения то, что общественный восторг прочно запечатлел в памяти сердец. Никто не забывает о днях своего счастья. А вот послушайте-ка, что было на небе. В достоверности рассказа, вы помните, у меня есть свидетель.
Вот — доложили Юпитеру, что пришел кто-то длинный, изрядно седой, не весть на что ворчит — должно быть, грозится, потому что, не переставая, [как болванчик], трясет головой, — и пребезобразно загребает правой ногой.
Спросили мы его: да вы кто — какой народности? Отвечает каким-то нелепым бормотанием, голос предикий, невозможно понять, что за язык такой. Однако ясно — ни он грек, ни он римлянин, ни человек, из какой другой национальности до сих пор известной.
[В таком недоумении] Юпитер приказывает Геркулесу, который, в своем качестве всемирного путешественника и землепроходца, предполагается знатоком всех народностей, — пойти и допытаться, из каких будет этот пришелец. При первом взгляде на последнего, Геркулес струхнул таки немножко, — даром, что его не смущали страхом даже чудовища, [которых высылал против него гнев] Юноны. Зазрив этакую невиданную рожу и ничему неподобную походку, заслышав голос хриплый и заикающийся, несвойственный никакому земному зверю, — а так разве тюлени ревут, — Геркулес подумал было:
— Никак мне предстоит совершить тринадцатый подвиг?
Но, вглядевшись пристальнее, распознал, что перед ним как будто что-то вроде человека. Тогда он подступил, приосанясь, и заговорил уж, конечно, как свойственно греченку, — из Гомера:
«Τιξ ποφεν ειξ ανδρον, ποϑι ιοι πολιξ»
(Кто ты? откуда взялся? где народ твой и город?)
Услыхав эти вопросы, Клавдий очень обрадовался. — Э! да здесь водятся филологи! — подумал он и окрылился надеждой, что, пожалуй, тут ему удастся найти каких-нибудь читателей и критиков для своих «Историй». Так что и сам он, рекомендуя себя Цезарем, [пустил пыль в глаза] гомеровским стишком:
«Ιλιοϑεν με φερον ανεμοξ Κιϰονεσσι πελασσεν».
(Из Илиона примчал меня ветр к берегам киконийским.)
Хотя более к лицу ему был бы следующий правдивый стих, — тоже гомеровский:
«Ενϑα διγων πολιν επραϑον, ωλεσσα δαυιοιυξ»
(Город я там разорил и убил обывателей много.)
VI. Ему удалось было произвести этой бесстыжей басней впечатление на доверчивого Геркулеса, да, [на беду его], оказалась там богиня Лихорадка. Она одна покинула храм свой, чтобы проводить Клавдия. Все остальные боги предпочли остаться дома в Риме.
— Этот господин, — вступилась она, — врет от первого до последнего слова. Это я тебе говорю — [а мне ли не знать?] — что лет я с ним жила неразлучно! Он уроженец Лиона (Lugdunum), ты видишь перед собой перегрина из муниципии Мунация Планка. Уж ты поверь мне: он родился в шестнадцати милях от Вьенны и самый настоящий галл. Вот почему он, как и следовало галлу, успел ограбить Рим. Повторяю тебе и настаиваю: [парень] этот родился в Лионе, где много лет царьком пановал (regnavit) Лициний. Ты сам, топтавший всевозможные дороги земли гораздо больше любого профессионального погонщика мулов, должен знать этих лионцев, а, следовательно, и то, что дошагать от Ксанфа до Роны это — довольно таки миль!
Закипел тут Клавдий от гнева и пошел урчать и бормотать по своему. Что он говорил, того никто не понял. А он, между тем, приказывал арестовать Лихорадку: это указывал тот обычный жест руки, только в единственном этом случае и твердой, которым он осуждал людей на смертную казнь. Он повелевал и требовал, чтобы Лихорадке отрубили голову. Но — можно было подумать, что вокруг него все одни его вольноотпущенники: до такой степени никто не обращал на него внимания.
VII. Тогда Геркулес сказал ему:
— Слушай ты: довольно ломать дурака. [У нас тут шутки плохи]. Здесь, — на что мала мышь, а и та перегрызает железо. Живее говори мне всю правду, не то я повытрясу из тебя дурь-то.
И, чтобы жесточе припугнуть, стал в позу трагического актера и — давай декламировать:
Ну, шевелись, говори, где родился и кто ты породой,
Или дубина моя тебя тотчас в могилу вколотит.
Много свирепых царей укокошил я палицей этой!
Что ты лопочешь там под нос себе непонятною речью?
Родина где — отвечай? Что за край породил этот череп,
Вечно трясущийся?.. Шел я, помню, в далекое царство
Биться с трехтелым царем, чтоб оттуда, с Гесперского моря.
Чудное стадо пригнать ко стольному граду Инаха.
Видел тогда я хребет, двумя окаймленный реками —
Солнце напротив его утром зарю зажигает:
Холм тот Родан-богатырь огибает бурливой рекою,
Встречно ж, — с трудом выбирая, где ток свой направить —
Тихий Арар омывает брега неглубокой волною.
Ты уж не в том ли краю обрести умудрился отчизну?
Все сие Геркулес прокричал с достаточным апломбом и зычным голосом, однако, в глубине души чувствовал себя не в своей тарелке и побаивался таки μορού πληγην [не поймать бы дурацкую плюху]. Клавдий, как скоро заметил, что имеет дело с мужчиной дюжим, оставил
