вызову.
«Ещё чего, – подумал Кат. – Вот так взял и отдал тебе чертёжи-то. Нашёл дурака».
– Я пойду с вами, – сказал он. – И буду помогать. До этой самой готовности.
Энден задрал брови:
– Помогать? Но мне вряд ли понадобится помощь, как бы сказать… человека со стороны. И кроме того, повторяю – изделие небезопасно. Может самоуничтожиться.
– Значит, самоуничтожимся вместе, – отрезал Кат.
Энден уставился на него, насупившись.
С минуту было тихо.
– Знал бы ты, кто мне в гляделки на той неделе проиграл, – сказал Кат.
– И кто же? – глаза учёного буравили его из-под толстых линз. – Неужто опять Основатель?
– Бери выше, – Кат не отводил взгляда. – Папаша его.
Энден потупился и, надувая щёки, перевёл дух.
– Ну и шутки, – проворчал он. – Ладно. Будь по-твоему, как тебя… Демиан.
– Демьян, – поправил Кат. – Ударение на втором слоге.
– О, а я всё время забываю, – виновато сказал Петер. – И неправильно говорю.
– Тебе можно, – буркнул Кат.
Энден залпом допил кофе и поставил чашку в раковину.
– Юноша тоже помогать собирается? – спросил он без особой надежды.
– Обязательно, – твёрдо сказал Петер.
Энден вздохнул.
– Ну что ж, – пробормотал он, – полагаю, вы имеете право, так сказать, ассистировать. Только должен предупредить: в мастерской будете полностью в моём подчинении! Ни шагу без спроса, инструкции выполнять неукоснительно. Там серьёзные приборы. Можно сделать неприятность.
– Замётано, – кивнул Кат.
Энден хранил сумрачное молчание всё время, пока собирал объёмистый, роскошной выделки портфель. Делал он это не спеша, обстоятельно, словно готовился не к прогулке до института, а к загородной поездке: взял немалый запас табаку, две коробки спичек, соорудил и завернул в вощёную бумагу бутерброды. Надевая пальто, учёный хмурил брови, с неприязнью посматривал в тёмное зеркало, будто ждал, что глядящее на него отражение состроит рожу. Однако, спустившись на улицу, он вроде бы повеселел – закурил трубку, взял бодрый темп ходьбы и, стуча копытами по разбитому асфальту, пошёл чуть впереди Ката с Петером.
А потом – разговорился.
Разговорился не на шутку.
Кат слушал его голос, трогая конверт с чертежами за пазухой и щурясь на усталое, послеполуденное солнце. Петер время от времени пытался вклинить в монолог профессора слово-другое. Но Энден продолжал свой рассказ, пренебрегая ремарками – так ломовой конь тянет повозку, не замечая снующих под ногами цыплят. И Петер постепенно затих.
Недаром: слушать профессора было любопытно.
Притом, чем дальше, тем становилось любопытственнее.
…С малых лет ему не везло. Способность, открывшаяся вскоре после шестого дня рождения, оказалась практически бесполезной: маленький Гельмунд, как выяснилось, мог управлять снами. Вначале – лишь своими. Выстраивал их так, как ему нравилось, всегда бывал счастлив внутри собственных грёз. Сыт, одет, весел. Потом научился заглядывать в материнские сновидения, прогонять кошмары. Но на большее его не хватало. Годы шли, а способность с возрастом не усиливалась и ни во что толковое не развивалась. Разве что – в самые плохие ночи своего детства, когда валялся, бывало, избитый, на кухонном полу, Гельмунд проникал в голову спящего отчима и наводил там такой жути, что тот, даже проснувшись, продолжал орать благим матом.
Вероятно, в другое время (и в другой семье) мальчик мог бы стать врачом, лечить невротиков от бессонницы, исцелять ночные страхи. Или даже открыть собственный, ни на что не похожий салон, где богатые клиенты, возлегши на диваны, вкушали бы изысканные сны, навеянные удивительным маэстро Энденом…
Об этом он мечтал подростком – когда выходил на площадь Бюргерплац, чтобы дождаться покупателя на свою пневму. Стояло голодное время, опустошённый Вельт никак не мог оправиться от очередной междоусобной войны. Никому не было дела до снов. Порядочные граждане искали работу. Рейдеры искали порядочных граждан, планируя поживиться за их счёт. Те же, кто был недостаточно везуч, чтобы заработать на хлеб, и слишком честен, чтобы отнять кусок у других – такие продавали собственную пневму на Бюргерплац. Зарядных будок в Рунхольте тогда не водилось, они появились намного позже, и горожане передавали энергию по старинке, из рук в руки.
Почему они шли на площадь?
Ну, так было безопасней. Всё-таки на виду, всё-таки среди народа. Смутное время, разгул преступности... Частенько встречались бандиты, которые заставляли людей делиться пневмой – с помощью побоев или угроз. Найдут кого-нибудь, выследят, припугнут в тихом переулке. И вытягивают дармовую энергию, пока жертва не валится, еле дыша, на тротуар.
А ещё были гаки.
Обычный человек не может без согласия владельца взять чужую пневму. Она просто не польётся от донора, если донор не позволит (пусть и под страхом избиения). Гаки – другое дело. Им стоит только поймать твой взгляд, сделать особый жест. И всё, готово: ты больше не хозяин своей энергии, она свободно перетекает в тело гнусного грабителя. Заканчивается это, как правило, весьма плачевно. Опьянев, гаки опустошают жертву до смерти. У них нет совести, им не ведомо сострадание.
Вот такого хищника Энден и встретил однажды на площади Бюргерплац.
Стояли осенние сумерки, с тёмного неба брезгливо моросил дождь. Хотелось в тепло – но не домой: дома ждали пьяные мать с отчимом. Прячась от непогоды в подворотне, Энден прикидывал, каковы шансы найти до ночи покупателя, и
