дилижансы.
Рядом со скамейкой стояла госпожа Фрида Энден. Шляпка её, приколотая к бронзовым кудрям на макушке, смотрела прямо в зенит. Руки были упёрты в бёдра – крутые, обтянутые полами синего пальто. Ноги (обычные, без копыт) притоптывали по усыпанной окурками земле. Из-под пальто выглядывала кисточка хвоста.
На скамейке лежала туго набитая дамская сумка с верёвочными ручками. В сумке было ровно шестьдесят тысяч рунхольтских марок – целый ворох бумажек, хрустящих, разноцветных, пахучих. Чтобы разжиться марками, Кату пришлось отнести на обмен в банк столь ценившееся здесь золото.
Очень много золота.
Почти всё, что выдал две недели назад градоначальник Будигост.
Каждый раз, когда Кат смотрел на сумку, настроение у него становилось чуть-чуть хуже. Хотя, казалось бы, хуже было уже некуда. «Интересно, – думал он, – тот солнечный мужик и это предвидел? Вот что бы ему было явиться во сне Будигосту и повелеть выдать мне побольше?»
Они с Петером лежали в кустах недалеко от обочины, спрятавшись за колючей порослью так, чтобы их не заметили с дороги. При этом Кат прекрасно понимал, что не успеет вскочить и добежать до скамейки, если дела пойдут не по плану. А даже если бы и успел – много ли он сможет сделать вооружённым бандитам? Но выбора не было. Рейдеры, которые связались с Фридой, потребовали: приходи одна. Поэтому Кат и Петер лежали на пыльной траве, укрывшись за пыльными кустами, и ждали.
– Едет кто-то, – Петер заворочался.
– Голову ниже, – сказал Кат. Мальчик безропотно уткнул подбородок в землю. Кат прищурился, стараясь разглядеть то, что приближалось по дороге. Стук подков становился всё громче, в закатных лучах отсвечивали киноварью дверные стёкла. Через минуту сомнений не осталось: это была та же карета, в которую вчера затащили Эндена похитители.
Фрида тоже её заметила. Привстала на цыпочки, приложила ладонь ко лбу. Хвост, высунувшийся из задней прорези пальто, нервно хлестнул по икрам.
Карета подъехала. Рыжий кучер (тот самый) осадил коней; кони заржали, подняли пыль. Кучер спрыгнул. Вразвалочку, поправляя на ходу жавшие в паху штаны, подошёл к скамейке. Потянулся за сумкой.
Фрида, резко повернувшись, отвела его руку, сказала что-то. Кату стало видно её лицо – сердитое, с выщипанными в нитку бровями и крупным крестьянским носом. «Хочет сперва увидеть профессора, – догадался Кат. – Баба-то не из робких. Да что толку…» Толку и впрямь оказалось мало: рыжий небрежно, даже с какой-то ленцой толкнул женщину в грудь. Та взмахнула руками и повалилась набок, попутно ударившись локтём о скамейку, а рейдер открыл сумку и принялся в ней копаться.
Петер тихо закряхтел – жалел, видно, Фриду. Кат же испытал душный спазм ярости. Рыжий надрывал запечатанные пачки, слюнявил кончики пальцев, развёртывал купюры веером, тискал и мял деньги – его, Ката, деньги!
«Встать и подойти, – мысли плавали в багровом мареве, – вперёд мальчишку пустить. Прикинется местным, беседу затеет: мол, кто такие, да что у вас тут за дела… А пока он зубы заговаривает, подобраться ближе и – по горлу рыжему хероплёту. Но те, в карете, у них ведь, наверно, оружие? Надо было сперва духа выпить, прежде чем сюда тащиться. Тогда и скорости хватило бы на троих, и силы. Может, сейчас у мальчишки взять? Чего он тут, в самом деле, бесплатно валяется, сучёныш?»
От злости заколотилось в висках. Кат сморщился и, подтянув ко рту руку, вцепился в запястье зубами. Боль отрезвила, гнев пошёл на убыль. «Врёшь, падаль, не возьмёшь», – подумал Кат неизвестно о чём: то ли о болезни, то ли о Разрыве, то ли обо всём мире в целом и о Вельте в частности.
Кучер между тем закончил считать деньги, кинул в сумку последнюю пачку и, обернувшись, свистнул. Дверь кареты распахнулась. Наружу полез Энден – медленно, вцепившись в ручку, нашаривая копытами ступеньки. Эта медлительность, похоже, пришлась не по нраву тем, кто был внутри: показалась обутая в тяжёлый ботинок нога, Эндена нетерпеливо пнули в заднее место, и профессор кубарем скатился со ступеней в пыль. Следом из кареты вылетел портфель.
Кучер, прижав к себе сумку, влез на козлы. Кони дёрнули, карета, лихо кренясь, описала дугу и укатила в пустошь.
Кат встал и неторопливо зашагал к скамейке. Петер, обогнав его, добежал до Фриды и помог ей подняться, за что был удостоен скупой улыбки и нескольких слов на родном языке. Энден справился сам: когда Кат подошёл, профессор уже принял вертикальное положение и пытался приладить на место наполовину оторванную манжету рубашки.
– Демиан! Рад тебя видеть! – голос его дребезжал. На скуле, тяготея к глазу, лиловел синяк.
– Демьян, – сухо поправил Кат. – Идти сможешь?
– Смогу, смогу, – кивнул Энден. – Я в порядке. Только эти сволочи очки мне разбили… Да…
Он хлопнул себя по бокам и близоруко огляделся. Кивнул стоявшей рядом со скамейкой Фриде – та как раз закончила отряхивать от пыли пальто и достала из кармана папиросы.
– Живой, – безрадостно констатировала она.
– Живой, – признал Энден и, помявшись, добавил: – Спасибо… Что выручила.
Фрида сунула в зубы папиросу и, пряча спичку в горсти, прикурила.
– Это они тебя выручили. У меня в жизни столько денег не водилось. Даже тогда, когда я замужем за тобой была... – она, прищурив глаз, выпустила дым уголком рта. – Особенно тогда.
Энден неловко ухмыльнулся.
– Благодарю, молодые люди, – сказал он.
– Были рады помочь, – отозвался Петер, зябко кутаясь в куртку.
– Ну, – сказал Кат, – раз все рады,
