Он сразу от остановки взял по нахоженной тропке в лес и еще пару раз чувствовал на себе пытливые взгляды из темноты.
Луна просвечивала через несброшенные еще листья и рисовала на земле серебряные кружева. Лес стоял тихо, ветер лишь изредка прикасался к кронам деревьев, чтобы что-то задумчиво прошептать.
Через четверть часа, миновав еще один патруль, шедший навстречу, Василий вышел на обширную поляну, залитую лунным светом. Почти все собрались, но ждали представителей Петербургского комитета партии.
Наконец подошло еще несколько человек, и один из них, в котором Василий узнал Андрея Андреевича Андреева из Петербургского комитета, поднялся на импровизированную трибуну и предложил открыть собрание. Андреев предоставил слово человеку тоже с очень знакомым лицом, но фамилию его Василий не мог никак вспомнить. Да и смысла не было - у оратора за последние годы наверняка побывало в кармане столько чужих паспортов, что многие друзья не знали его настоящего имени.
- Товарищи, - говорил комитетчик, - вчера Петербургский* комитет совместно с представителями заводских партийных ячеек принял решение продолжать стачку еще два дня, а на третий приступить к работе. Разумеется, если полиция и власти не предпримут какой-либо провокации... По нашим подсчетам, вчера бастовало в Петрограде тридцать четыре предприятия с общим числом рабочих в тридцать шесть тысяч человек. Это большой успех, товарищи!
______________
* Несмотря на переименование Петербурга в Петроград, большевики сохранили название своего комитета, чтобы и в мелочах не потакать шовинизму.
Кое-где в толпе вокруг оратора громкие голоса сказали "ура!". Представитель комитета продолжал с воодушевлением:
- А сегодня, товарищи, к нам присоединились еще тридцать два завода и фабрики! Всего бастует семьдесят тысяч человек!
Член Петербургского комитета партии рассказал о том, что под влиянием партии рабочие повсеместно выдвигают политические требования, а на Путиловском заводе не только протестовали против арестов, против вызова казаков, но и потребовали вернуть из ссылки пятерых депутатов-большевиков; выдвинули лозунги против драконовских мер по "мобилизации промышленности", означавшие новую каторгу для рабочих.
Совещание под открытым небом шло бурно. Холодный ночной воздух не остудил страсти. Несколько ликвидаторов и "межрайонцев"* настаивали на немедленном прекращении забастовки. Большевики возражали. Начальник Петроградского военного округа генерал Фролов издал приказ, в котором потребовал: всем выйти на работу 2 сентября. Прекращение забастовки выглядело бы как капитуляция перед приказом царского сатрапа. Но убедить "межрайонцев" и меньшевиков не удалось, они стали демонстративно покидать совещание...
______________
* Организация, возникшая в ноябре 1913 года и объединявшая троцкистов, часть меньшевиков-партийцев, "впередовцев" и большевиков-примиренцев, отколовшихся от партии. Ставила своей задачей создание "единой РСДРП".
Собрание представителей заводов и больничных касс вместе с членами Петербургского комитета партии приняло решение о продлении забастовки еще на один день...
- А теперь, товарищи, - поставив точку, сказал комитетчик, расходитесь и не более, чем по трое...
На следующий день Василий пришел в свою лафетно-сборочную мастерскую за полчаса до гудка. Многие из его товарищей - рабочих были уже в цехе, но не переодевались в робы, ожидая, что скажет агитатор от большевиков. Василий не спешил. Он решил дождаться почти всех и тогда объявить предложение партии.
Пока рабочие собирались, Василий присел на лафет скорострельной штурмовой пушки, наполовину собранной тридцатого числа и стоящей теперь без изменения. Из паровозно-механической мастерской пришел кочегар Шестаков, которого Василий знал как меньшевика. Шестаков присел к Василию на лафет и свернул самокрутку.
- Закурим, товарищ, - льстиво сказал кочегар, предлагая кисет с махоркой.
- У нас табачок врозь, - спокойно отрубил Василий. - И дружбы нету... добавил он под улыбки рабочих, заинтересованных приходом человека из другого цеха.
Василий уже знал, что меньшевики на заводах, а также депутаты меньшевистской фракции Государственной думы агитировали за прекращение забастовки. Однако им удалось уговорить рабочих только на восьми предприятиях.
- Ну что? Пришел баранки обещать, если станем на работу? - с издевкой спросил меньшевика Василий. Чисто, по-городскому одетые товарищи Василия по цеху подошли к ним и окружили лафет. Кочегар влез на лафет и сиплым голосом заговорил:
- Товарищи, братья! Надо кончать забастовку! На фронте гибнут храбрые бойцы, а мы здесь срываем военные поставки!
- Ты что, уже стал буржуем и прибыли тебе не хватает?! - громко спросил его Василий. Рабочие засмеялись. Парня бесцеремонно спихнули с лафета, оттерли в сторону.
- Ты скажи, Василий! - раздался голос в толпе.
- Я скажу то, что хотел передать вам Нарвский комитет большевиков: бастовать еще один день!.. Это будет самый хороший удар по империалистической войне! Чем сознательнее будет пролетариат, чем сплоченнее он будет выступать против грабительской войны, которая рабочему классу ничего, кроме крови и слез, не приносит - тем скорее придет наша победа!..
- Бастуем, братцы! - раздались в ответ радостно-возбужденные голоса...
Заводской гудок следующего дня застал Василия у дверей мастерской. Не успел он переодеться и стать к лафету, как к нему подошел мастер.
- Медведев, тебя вызывают в контору!.. - буркнул он, неприязненно оглядывая слесаря с ног до головы.
- Зачем это еще? - в тон ему ответил Василий.
- Там узнаешь...
В конторе любезный белокурый служащий в пенсне выдал Василию расчет. 18 рублей за проработанную неделю лежали в синем конверте. И там же красный листок повестки воинского начальника.
"Ну вот! Какая-то сволочь донесла!.. Еще одного большевистского агитатора забирают в действующую армию... - подумал Василий. - Слава богу, хоть не арестовали и не сослали в Сибирь!.. А в армии мы еще поработаем среди солдатиков!.."
В тот же день расчет и повестки о мобилизации в армию получили еще тридцать забастовщиков. Алексей Иванович Путилов, председатель правления завода, как и хозяева почти всех бастовавших предприятий, избавлялся от смутьянов. А большевистские агитаторы, пройдя воинскую подготовку в запасных полках, рассеивались по ротам, дивизионам и эскадронам действующей армии. Они стали магнитом, вокруг которого цементировалось и обретало четкие формы стихийное недовольство солдатских масс. Начиная с лета 1915 года в армии и на флоте стали возникать ячейки партии, появилась "крамольная литература", начались братания с неприятелем. Солдатская масса большевизировалась.
66. Могилев, ноябрь 1915 года
По оцинкованным скатам подоконников губернаторского дома, обращенного теперь в место пребывания верховного главнокомандующего, барабанили крупные капли. Сетка дождя застилала Днепр и заднепровские дали, порывы ветра расправлялись с пожелтевшей листвой, кое-где сохранившейся на деревьях парка за окнами дворца.
Несмотря на унылую погоду, на душе у самодержца российского было светло и радостно. Прежде чем надеть отутюженный полковничий мундир, Николай Александрович нежно погладил золотой с белой эмалью крест Георгия 4-й степени, полученный им недавно по инициативе Николая Иудовича Иванова.
"Поистине идея отстранить Николашу от главенствования над армией и взять на себя верховное командование была весьма плодотворна и своевременна", - пронеслось в голове у царя...
Слишком большая популярность, влияние и властолюбие великого князя Николая Николаевича стали всерьез беспокоить царя и царицу. Александра почувствовала опасность первой. Затем и Николай понял, что вовсе не безвредны для него интриги Анастасии и Милицы черногорских в пользу верховного. Воейков, Мосолов и другие свитские сообщали о заигрывании великого князя с министрами, повадившимися ездить в Ставку спрашивать его совета, с "общественностью", с послами и военными агентами союзников. А эти профессиональные интриганы, как становилось известным Николаю Александровичу, начали возлагать особые надежды на Николая Николаевича...
Бесславные отступления русской армии привели фронт в опасную близость к Барановичам. Обсуждались варианты перевода Ставки в Смоленск, Тулу, Калугу... Остановились на Могилеве...
Взбалмошный Янушкевич, любитель военной театральщины, узнав о переводе Ставки в Могилев, приказал и здесь, в нескольких верстах от города, построить для штабных и литерных поездов особую ветку. Однако ветка осталась ржаветь за ненадобностью, поскольку в губернском центре управление Ставки разместилось в капитальных зданиях. Чины штаба стали на постой в лучшей гостинице города - "Бристоле".
В душные июльские дни, когда Могилев узнал о высокой чести - быть Главной квартирой русской армии, - город стал преображаться. Пыльные грязные улицы велено было подметать и поливать водой регулярно. Грозная полиция приказала обывателям реже высовывать нос на центральные улицы, где разгуливали их благородия офицеры.
