Старик придвинул к нему новое питье. Шмель попробовал…
«Добро пожаловать, маленький брат».
Он поперхнулся. Едва удержал кашель. Снова выпил чистой воды; послание было составлено по высочайшим законам, с длинным шлейфом послевкусия.
— Стократ, — Шмель обернулся к спутнику со слезами облегчения на глазах. — Он вежливо приветствует нас в доме людей и просит тебя не прикасаться к оружию. Он говорит, что они пережили… потеряли… короче, смысл в том, что и так много народу убили, нас убивать не станут. Не трогай, пожалуйста, меч.
* * *
Он ждал, молчал и смотрел, как ползут тени по вытоптанной бурой хвое.
Старик и мальчик беседовали. Несколько сотен вооруженных людей ждали, чем закончится этот разговор.
Шмель то казался уверенным, то вдруг бледнел и принимался быстро хлебать чистую воду из кружки. По расчетам Стократа, мальчишке давно пора было отойти по нужде, — но тот сидел, глотал и пил, возился с порошками и флаконами и поднимался только затем, чтобы дотянуться до редкого, затерявшегося в мешке ингредиента.
«Странно, — думал Стократ. — Я считал, что повидал на свете все — города и порты, горы и смерчи, пустыни и толпы. Я считал себя опытным. А теперь я беспомощен, как муха, и не знаю, чем ему помочь. Что им сказать? Откройте глаза, посмотрите на небо? Откройте рты, скажите друг другу слово, ваши языки не затем только, чтобы вкушать? Я, Стократ, низведен здесь до уровня немой скотины…»
А солнце склоняется. Близится время, назначенное князем. «Если не вернетесь через сутки, — пообещал он, — мы атакуем».
* * *
«Мой учитель умер, отведав послание. Почему он умер?»
«Низость предваряет доблесть».
Вот так, просто, коротко, бессмысленно, сколько ни пробуй: «Сперва низость, потом доблесть». «Низость как условие доблести». И что это может значить, сучок вам в пасть?!
«Моего учителя нельзя оживить», — сообщил он осторожно.
И получил ответ:
«Те, кто его отравил, мертвы тоже».
Невесело. Но, по крайней мере, нельзя ошибиться с прочтением.
«Вы грозили отравить нашу воду. Зачем?»
«Они грозили. Воля бунтовщиков. Они хотели войны».
Шмель перевел дыхание: «Люди… чужаки беспокоятся. Они боятся…» Выплеснул на землю незаконченное послание. «Боятся» — так нельзя. Надо по-другому. Он хлопнул в ладоши, повторяя жест старика, требуя чистый кубок; заметался, перебирая свои флаконы и порошки, вдруг растерявшись, почувствовав себя беспомощным.
Старик тем временем составил новое послание:
«Те, кто хотел войны, были благородны в своих намерениях. Но высокий правитель погиб. Знак войны».
Шмель, горько подумал, что он уже догадывался об этом. Еще и высокий правитель… Кто его убил — бунтовщики?
«Как погиб высокий правитель?»
«Ты знаешь. Он получил отравленное послание. Мой племянник (непонятно) породить войну. Правитель умер от послания, это преступление. Война (непонятно) доблесть молодых. Мой племянник виновен в преступлении и его (непонятно) заговор».
Шмель всмотрелся в неподвижное лицо старика. Вышивка на его висках и скулах складывалась в узор со звездами, стрелами, зубчатыми колесами.
— Что он говорит? — напряженно спросил Стократ.
— Он говорит… Вроде бы у них часть народа сговорилась и убила какого-то высокого правителя, чтобы начать войну. Все этого хотели, но это было противозаконно. Поэтому другая половина назвала тех, первых, бунтовщиками и казнила.
— Что за высокий правитель?
— Не знаю… Сейчас…
Капельки пота бежали по спине Шмеля, догоняя одна другую, когда он торопливо составлял послание:
«Высокий правитель был… лесовик? человек?»
Кажется, лицо старика впервые дрогнуло, когда он коснулся губами питья. Руки его задвигались еще быстрее, наполняя чашу смыслом:
«Высокий правитель — чужак, составлявший нам послания. Разве ты не знаешь его?»
— Мастер, — прошептал Шмель. — Учитель…
Ну конечно. Для лесовиков правитель — тот, кто владеет Языком, ведь Язык — искусство высокородных. Тот, кто составляет питье от имени князя, и есть князь, это совершенно ясно всякому, кто способен отличить на вкус «войну» от «торговли»…
— Стократ! Они думают, что убили нашего правителя! Что убили князя!
— Переубеди их, — коротко велел Стократ. — Скажи им…
— Погоди! Сейчас!
Серебряные спицы колотились в воде, вспенивая питье: «Люди в моем селении…». Не так. «Я не хочу, чтобы война…» Не так. Он закусил губу и крепко зажмурился, пытаясь представить себя лесовиком, слепым, вся жизнь — на кончике языка, вот так…
«Те, кто хотел войны, мертвы?»
«Да».
«Те, кто нанес нам оскорбление, казнены?»
«Да. Мы просим того, кто ведет войска, не начинать войну сегодня».
Шмель долго сидел, держа во рту быстро теплеющую жидкость.
«Я могу передать тому, кто ведет войска, ваши извинения».
Старик долго медлил, прежде чем сложить очередное послание.
«Мы не можем извиняться. Мы казнили тех, кто хотел войны. Хотя мы понимаем, что они были правы… Язык умирает. Но мы просим не начинать войну сегодня».
«Война, — от волнения Шмель стал составлять простые, лишенные баланса послания. — Зачем?»
Старик пододвинул к нему новый кубок:
«С войной расцветает Язык. Молодые не говорят, безъязыкие, как звери. Война (непонятно) путь Языку. Война делает их людьми».
«Почему?»
«О войне слагают песни. Песни дают жизнь Языку. Война оживляет Язык».
Шмель глубоко вдохнул и склонился над своим кубком:
«Я не знаю войну и не хочу. Разве я безъязыкий?»
Старик сидел, не двигаясь, и по его лицу Шмель понял: собеседник не знает, что ответить.
* * *
Пир начался сразу после заката. Стократ сидел за столом рядом со Шмелем, сидел вместе со всеми — и был единственным, кто мог только смотреть и слушать.
Не вкушать.
Сперва подали зелень под прозрачным соусом.
Лесовики ели бесшумно — ни хруста, ни чавканья, ни чмоканья не было слышно за столом. Звук бегущей воды придавал действу естественный ритм.
Шмель ел, зажмурив глаза, — наверное, чтобы лучше понимать. Чтобы стать наравне с лесовиками. Стократ временами вздрагивал, присматриваясь к его лицу: казалось, глаза мальчишки зашиты невидимой шелковой ниткой.
Зелень была солоноватой и странной, ни до, ни после Стократу не случалось ощущать такого вкуса. Потом подали жидкую теплую кашу; затем снова зелень, но под белым соусом. Порции были крохотные: их не ели, их вкушали.
Подали странно приготовленную свеклу. Стократ давно потерял аппетит, он почти не касался кушаний, разнообразно-странных и не особенно вкусных. Он вглядывался в лица.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
