Король не удержался и одобрительно посмотрел на Жильбера, но Мария-Антуанетта перехватила его взгляд.
– Несчастный! – сказала она Жильберу. – Вы что же, не понимаете, что значит присутствие короля в Париже на тех условиях, о каких вы говорите?
– Что оно значит?
– Оно значит – я одобряю; оно значит – вы правильно сделали, что перебили мою швейцарскую гвардию; оно значит – вы правильно сделали, что уничтожили моих офицеров, что предали огню и мечу мою прекрасную столицу; наконец, вы правильно поступили, что свергли меня с трона! Спасибо, господа, спасибо!
И презрительная усмешка мелькнула на губах Марии-Антуанетты.
– Нет, ваше величество, – сказал Жильбер. – Вы ошибаетесь.
– Сударь!..
– Оно будет означать: народ страдал не совсем безвинно. Я пришел, чтобы простить; я – владыка и король; я стою во главе французской революции, как некогда Генрих III встал во главе Лиги. Ваши генералы – мои офицеры; ваши солдаты Национальной гвардии – мои солдаты; ваши должностные лица – мои чиновники. Вместо того, чтобы нападать на меня, следуйте за мной, если можете. Величие моего шага еще раз докажет, что я король Франции, преемник Карла Великого.
– Он прав, – печально сказал король.
– О, ваше величество, помилуйте! – вскричала королева. – Не слушайте этого человека, этот человек ваш враг!
– Ваше величество, – сказал Жильбер, – его величество сам вам скажет, что он думает о моих словах.
– Я думаю, сударь, – заметил король, – что пока вы единственный, кто осмелился сказать мне правду.
– Правду! – воскликнула королева. – Что вы такое говорите. Боже правый!
– Да, государыня, – сказал Жильбер, – и поверьте, правда нынче – единственное, что может помешать трону и королевству низвергнуться в пропасть.
При этих словах Жильбер низко поклонился Марии-Антуанетте.
Глава 34.
РЕШЕНИЕ
Казалось, королева впервые была глубоко тронута Но чем? Доводами ли доктора или его смирением?
Король с решительным видом встал. Он думал о том, как осуществить план доктора.
Однако он не имел обыкновения что-либо предпринимать, не посоветовавшись с королевой, поэтому он спросил:
– Сударыня, вы одобряете?
– Приходится, сударь, – отвечала Мария-Антуанетта.
– Я не требую от вас самоотречения, – нетерпеливо заметил король.
– Тогда чего же вы требуете?
– Я требую от вас убежденности, которая укрепила бы меня в моем решении.
– Вы требуете от меня убежденности?
– Да.
– О, если дело только за этим, то я убеждена.
– В чем?
– Что близится время, когда положение монарха станет самым безрадостным и самым унизительным положением, какое только существует на свете.
– О, вы преувеличиваете, – сказал король. – Безрадостным – допускаю, но уж никак не унизительным.
– Ваше величество, короли – ваши предки – оставили вам невеселое наследство, – печально сказала Мария-Антуанетта.
– Да, – согласился Людовик XVI, – наследство, которое вы имеете несчастье разделить со мной, сударыня.
– Позвольте, ваше величество, – быстро возразил Жильбер, который в глубине души очень жалел королевскую чету, – я полагаю, что вашему величеству не суждено увидеть такое страшное будущее, как вы себе представляете. Деспотическая монархия закончилась, начинается конституционная империя.
– Ну, сударь, – сказал король, – разве я такой человек, какой нужен для того, чтобы основать подобную империю во Франции?
– Почему бы и нет, ваше величество? – возразила королева, несколько ободренная словами Жильбера.
– Сударыня, – снова заговорил король, – я человек здравомыслящий и ученый. Вместо того, чтобы стараться видеть все в розовой дымке, я вижу ясно и знаю доподлинно все, что мне нужно знать, чтобы управлять этой страной Как только меня лишают неограниченной власти, как только я превращаюсь в заурядного человека, беззащитного перед лицом мира, я теряю всякую видимость силы, которая единственно и была необходима правительству Франции, поскольку, по правде говоря, Людовик XIII, Людовик XIV и Людовик XV прекрасно держались благодаря этой видимости силы. Кто нужен сегодня французам? Господин. Я чувствую себя способным только на то, чтобы быть отцом. Что нужно революционерам? Меч. Я не чувствую в себе силы нанести удар.
– Вы не чувствуете в себе силы нанести удар! – вскричала королева. – Нанести удар людям, которые отбирают имущество у ваших детей, людям, которые хотят лишить корону Франции, венчающую ваше чело, всех украшений?
– Что мне ответить? – спокойно спросил Людовик XVI. – Сказать «нет»? Снова поднимется буря из тех, что портят мне жизнь. Вы-то умеете ненавидеть. Тем лучше для вас. Вы даже умеете быть несправедливой, я вас за это не корю, это огромное достоинство для властителей.
– Не считаете ли вы, кстати, что я несправедлива по отношению к революции?
– Еще бы! Конечно, считаю.
– Вы не говорите «конечно, считаю», ваше величество; вы говорите «конечно, считаю».
– Если бы вы были простой гражданкой, дорогая Антуанетта, вы рассуждали бы иначе.
– Но я же не простая гражданка.
– Вот почему я вас прощаю, но это не значит, что я с вами согласен. Нет, сударыня, нет, смиритесь, мы взошли на французский трон в бурное время; нам нужны силы, чтобы тащить этот груженный вилами и косами воз, именуемый революцией, но сил нам не хватает.
– Тем хуже! – воскликнула Мария-Антуанетта. – Ибо этот воз проедет по нашим детям.
– Увы, я знаю, но в конце концов, не мы будем его подталкивать.
– Нам надо повернуть его назад, ваше величество.
– Берегитесь, ваше величество, – произнес Жильбер с глубоким волнением, – отъезжая назад, он раздавит вас.
– Сударь, – сказала королева, теряя терпение, – я смотрю, вы слишком далеко зашли в своих советах.
– Я буду молчать, ваше величество.
– Ах, Боже мой, дайте же ему договорить, – не выдержал король, – если он не прочел то, что он вам тут сообщает, в двадцати газетах, которые уже неделю трубят об этом, то только потому, что не хотел. Будьте признательны ему уже за то, что он высказал вам правду без укора.
Мария-Антуанетта помолчала, затем с сокрушенным вздохом сказала:
– Повторяю еще раз: приехать в Париж по собственной воле – значит одобрить все, что произошло.
– Да, – сказал король, – я знаю.
– Это значит унизить армию, более того, отречься от армии, которая готова защищать вас.
– Это значит щадить кровь французов, – сказал доктор.
– Это значит заявить, что отныне мятеж и насилие смогут направлять королевскую волю туда, куда захотят бунтовщики и предатели.
– Ваше величество, вы, кажется, изволили признать, что я имел счастье вас убедить?
– Да, я признаю, что давеча покров приподнялся передо мной. А теперь, сударь, теперь я снова становлюсь, как вы говорите, слепой, и предпочитаю хранить величие моего сана, беречь то, к чему меня приучили воспитание, традиция, история; я предпочитаю по-прежнему видеть себя королевой, нежели чувствовать себя плохой матерью этого народа, который оскорбляет и ненавидит меня.
– Антуанетта! Антуанетта! – воззвал Людовик XVI, напуганный внезапной бледностью, которая разлилась по щекам королевы и была не чем иным, как предвестием сильной бури.
– О, нет, ваше величество, позвольте мне сказать! – произнесла королева.
– Будьте осторожны, сударыня. – И король краем глаза указал Марии-Антуанетте на доктора.
– Зачем?! – воскликнула королева. – Господин доктор знает все, что я собираюсь сказать… Он знает даже то, что я думаю, – добавила она с горечью, вспоминая сцену, которая произошла между нею и Жильбером. – Поэтому зачем мне себя сдерживать? Тем более, что господин доктор стал нашим доверенным лицом, чего же мне опасаться! Я знаю, ваше величество, что вас увозят, я знаю, что вас увлекают насильно, как несчастного принца из моих любимых немецких баллад. Куда вы идете, я не знаю. Но вы идете, вы идете туда, откуда нет возврата!
