это часто бывает при проведении таких операций, уничтожила надежду разбойников на тихую победу. Именно в этот момент одна из служанок, что уже давно ворковала с Тихоном, казаком, который был в это время на посту, принесла своему, вероятно, будущему мужу, молоко и хлеб. Увидев тело несостоявшегося отца ее детей, Фекла закричала, чем всполошила всех немногих постояльцев дворца.
— Вперед, не таясь! — закричал Внуков, но сам не спешил врываться в первых рядах в охраняемый дворец.
Подполковник знал, что теперь в самой усадьбе в Ропше оставалось не большее дюжины охраны, четверых из которых уже удалось ликвидировать. Знал он и то, что много действительно профессиональных бойцов ни тут, ни в тренировочном лагере не должно быть. Всех кавалеров орденов, как и заслуженных казаков забрали в столицу, оказывая честь бойцам, что будут провожать в последний пусть императрицу. Сам Внуков не удостоился такой чести, его полк вообще передислоцировали под Псков.
Началась стрельба, и сразу же отряд подполковника понес ощутимые потери. Шесть человек, что первыми ворвались во дворец, были убиты выстрелами из многозарядных пистолей.
Подполковник поудобнее натянул свою маскарадную маску и пошел ко входу в ропшинский дворец.
— Нельзя стрелять во дворе! — одернул Внуков одного из своих солдат, когда тот выцеливал силуэт во окне, при этом находясь на улице.
Если стрельба происходит в доме, да еще при выгодном ветре, то в тренировочном лагере, что в почти трех верстах, услышать не должны. Иное дело палить во дворе, да в ночной тиши.
— Они выставили преграды из шкафов, столов и стульев и стреляют оттуда, — докладывал фельдфебель Кошкин.
Этого унтер-офицера подполковник некогда спас, не предал суду за воровство и уклонение от боя. После Митрофан Кошкин человеком подполковника, который только что с рук Внукова не ел, а так никогда и не спрашивал, а исполнял. Сейчас же Федор Дмитриевич пообещал фельдфебелю офицерский чин справить, да уже десять рублей дал. Вот Митрофан и старается, выслуживается.
— Отправь казаков и еще с ними двадцать лучших стрелков на дорогу к лагерю, чтобы оттуда никто раньше сроку не прискакал, — отдал приказ Внуков.
От штуцерников, так вообще нету толка в стесненных условиях, где и придется драться. А то, что в тренировочном лагере могут узнать о происходящем до того, как дело будет сделано или отряд окажется увлеченным в бою, — вот что плохо. Выучки тем людям, что собрал подполковник явно не хватало.
— Удрал, гад, удрал! — кричал Митька Седой, один из банды, что была нанята для силовой поддержки.
К Федору Дмитриевичу приближался Седой весь окровавленной, держащий за чем-то в руках свою маску.
— Хех! — Внуков вонзил свою шпагу прямо в сердце разбойнику.
Некогда было с ним возиться, все равно всех раненых нужно убить, а тела своих солдат обязательно забрать с собой.
В это время Марфа Егорьевна, вышла из кареты и направилась ко входу во дворец, откуда послышались взрывы гренад.
*………*………*
Ропша
26 февраля 1752 года 23.20
Одного из охранников, что были оставлены в Ропше, заметил арьергардный дозор нашей колоны. Мы шли в Петербург по всем правилам военного времени, потому по бокам, спереди и сзади были разъезды казаков. Практически обессиленные, как конь, так и казак, восседающий на нем, оба завалились на землю, и лошадка даже прижала собой всадника. Еще до того, как вытянуть бедолагу из-под умирающей, загнанной лошади, солдат успел сказать, что на ропшинский дворец совершено нападение.
Не теряя и секунды времени, я пришпорил своего коня и рванул назад в сторону Ропши. До дворца было верст семь-восемь. Мой, в последнее время, несменный, Илон Маск, был быстрым и выносливым конем, но только в фильмах будущего могут показывать получасовую гонку на лошадях, когда животные неизменно выдают аллюр три креста. Но драгоценные секунды терять было никак нельзя и я убивал своего жеребца, все больше подгоняя его и ускоряя.
Я не оглядывался, но слышал, что следом за мной устремились не меньше сотни казаков или гайдамаков Шевича. Уверен, что и он изматывал свою лошадь, но мало какой зверь мог сравниться в скорости с Илоном Маском. Мне будет сложно найти такого же жеребца, когда этот издохнет, что произойдет, скорее всего, в ближайшие полчаса.
Но, нет. Конь выжил! Был безмерно уставшим, вспотевшим, с образовавшимся облаком пара вокруг себя, но живым.
Основная масса последовавших за мной людей отстали не менее, чем на версту, но одинокий всадник, и я знал, кто именно, был в двухстах метрах от дворца, когда я уже влетал в десяток людей в масках, что не успевали среагировать на мое появление.
Выстрел, выстрел! Еще! Второй револьвер! Выстрел! Колю шпагой одного из разбойников, который наводит на меря свою фузею. Спрыгиваю с коня прямо на одного из бандитов, что еще оставался на ногах после скоротечного боя.
Ко мне присоединяется Иван Шевич и мы врываемся в приемную залу дворца. Там, наверху, ждет моя женщина, которая должна родить моего сына!
Сзади раздаются выстрелы, но я не реагирую на них, через миг понимая, что это стреляют союзники.
Выпад! Моя шпага впивается в плоть одного из тех, кто покусился на мое. Выстрел! Это уже во дворец ворвались казаки и расчищают вокруг нас пространство, усеивая его трупами напавших.
— Сударь! Ваше Величество! Прошу суда и пощады! — выкрикивает один из разбойников и снимает при этом свою маску.
Я не узнаю этого зверя, ибо даже когда он снял звериную маску, он после своего поступка, уже никогда не станет человеком.
Моя секундная заминка, связанная с необходимостью принятия решения, растворяется ровно тогда, как сабля Шевича рассекает разбойнику голову на две половины. Некогда пребывать в раздумьях. Дальше! Только вперед! Там она, ОНА в опасности!
Нас с генерал-поручиком Шевичем окружают казаки, которые и становятся тараном, что сокрушает импровизированную баррикаду из шкафов и столов, за которой укрывалось не менее пятнадцати разбойников. Мы несем потери, но никто не собирается с ними здесь и сейчас считаться. Я сам был и остаюсь готовым принять смерть. Хуже для меня будет остановится.
— Ломайте! Живее! — надрывает свой голос Кондратий Пилов, прорвавшийся через всех разбойников к двери, ведущей в комнату Иоанны.
Сам виноват, потребовал поставить добротные затворы, теперь ее сразу и не сломаешь. Так думал я, пока Иван Шевич не налетел и не вышиб плечом массивную дверь.
— А вот и он! — сказала Марфа Шувалова и засмеялась замогильный голосом.
У ее ног лежала окровавленная Иоанна, а рядом стояли четыре разбойника, ощетинившиеся тесаками.
— Сука! — кричу я и вкладываю в рубящий удар своей шпаги всю горечь от несбыточных надежд.
Удар приходится по шее, и голова трупной вдовы повисает на левое плечо, держать только на остатках неразрезанной кожи. Не замечаю ничего и никого, весь обрызганный в крови, я склоняюсь над Иоанной и приподнимаю ее.
— Дышит! Она жива! — кричу и слезы с моих глаз начинают столь обильно стекать, что смывают часть крови шуваловской суки, так обильно обдавшей меня своей трупной алой жидкостью
— Что? Что? С ней? — задыхаясь, явно от переизбытка чувств, кричит Иван Шевич.
— Где Кашин? Ищите его! — распоряжаюсь я, и через минуту приводят раненного в плечо медикуса.
— Я! Ваше Величество! Я говорил, чтобы не выходила. Мы укрылись в тайной комнате и могли дождаться спасения, но Иоанна Ивановна… начались роды, она вскрикнула, а тут нас и нашли. Я пытался защитить, но оружия не было и меня… я пытался, Ваше Величество, — оправдывался Кашин.
— Спаси ее! — кричу я и не замечаю, как между казаками и гайдуками начинается какая-то потасовка.
— Да, конечно, Ваше Величество! У нее проникающее в грудь и я боюсь… это сердце, — сказал Кашин, приходящий в себя, в родной медицинской стихии.
— Ты! Ты ее убил! — кричал Иван Шевич, сдерживаемый четырьмя казаками.
Видимо, генерал-поручик хотел оттереть меня от своей дочери, и потому произошла потасовка между гайдуками Шевича и казаками. Я оглянулся. Так и есть: пять гайдуков корчились от боли от полученных ударов. Характерно, что шестеро служак из батальона, что некогда привел Иван Шевич в Москву, были заодно с казаками и направили свои пистоли в сторону двери.
— Освободите комнату! — повелел я.
— Нет! — вскричал обезумевший отец. — Я должен видеть свою дочь!
— Пилов! Оставить трех казаков и сам останься, остальных за дверь. Оцепить дворец.
