— Но…
— Моя группа работала здесь четверть долгого полураспада, а вы считаете, что какое-то там примитивное существо способно опровергнуть наши выводы?
— Не горячитесь, Наблюдатель, — в голосе Палача впервые за время разговора появилась твердость. — Таковы правила, вы знаете не хуже меня.
Тогда в комнате и появился третий. Он был без сознания — трансфер слишком сильно подействовал на него, примитивная нервная система не выдержала нагрузки.
Впрочем, его состояние мало кого интересовало.
Наблюдатель поднялся, прошелся по комнате широким шагом. Бесформенная накидка скрадывала очертания тела, но все же с первого взгляда на него становилось понятно… не человек.
Хотя и похож.
— Хорошо, что не придется ему слишком много объяснять… — заметил он и, отвечая на невысказанный вопрос, продолжал. — У них очень сильно развито искусство вымысла. Я изучал образцы — вы не поверите, Палач, сколько раз в их культуре описаны контакты с иным разумом!
Да-да, вы не ослышались! Причем концепция угрозы извне повторяется с пугающим постоянством. Встречается, конечно, и надежда на инопланетную помощь, на мирные отношения, даже на союз и ассимиляцию рас, но все-таки конфликт, война, уничтожение преобладают.
— Вы хотите сказать…
— Да, и это тоже есть в моем отчете. Они слишком агрессивны. Ксенофобия — одна из основ их психологии. Представьте, что произойдет, когда подобная раса вырвется за пределы собственной системы.
Человек действительно довольно таки быстро понял, кто его собеседники и зачем здесь он сам.
Он вслушивался в равнодушный голос Наблюдателя и с каждой фразой все больше мрачнел.
Палач с интересом следил за ним… самообладание человека ему нравилось. Когда Наблюдатель закончил, землянин глухо спросил…
— Спрашивать, кто дал вам право решать нашу судьбу, я думаю, смысла нет?
— Нет. Мы могли бы, конечно, назваться любыми высшими существами из ваших многочисленных религий, но правила обязывают нас быть до конца откровенными.
— Ладно, с этим ясно — у нас это называется… кто сильнее, тот и прав.
Наблюдателя заметно передернуло, но он смолчал.
— А теперь вы хотите, чтобы я вас переубедил? Или это просто для отчетности, а на самом деле вы давно все решили?
Палач ответил подчеркнуто спокойно…
— Человек, ни одному из нас не доставляет удовольствия уничтожить целый мир. И уж тем более никто не хочет однажды сделать это по ошибке. Слишком высока ее цена. Поэтому выводы группы Наблюдателя проверены и перепроверены, но даже теперь остается ничтожный шанс, что существует какая-то мелочь, неизвестный нам фактор, который способен изменить всю ситуацию.
Так бывало раньше, может быть, так случится и сейчас. Потому и существует правило — предоставить наугад выбранному представителю расы возможность защищаться.
Человек усмехнулся.
— Так вы меня выбрали наугад? Ну-ну… Интересно, как бы на вас бушмен какой-нибудь отреагировал? Или крестьянин тибетский?
— Таких отсеивает пеленгатор интеллекта. А трансфер, который доставил тебя сюда, ориентирован на совокупность излучений, характерных для управляемых атомных реакций.
— Понятно. Черт меня дернул напроситься в эту инспекторскую поездку в Дубну с завлабом…
А! — заметив, что собеседники смотрят на него с недоумением, человек махнул рукой, — не обращайте внимания, мысли вслух. И как же я должен "защищаться"? Рассказать вам парочку душещипательных историй?
— Не совсем так. Просто постарайтесь вспомнить какие-то события, которые, как вам кажется, показывают лучшие качества человечества. Пусть даже и отдельных людей — не важно.
Вспоминать лучше про себя, но, если для более четкой картины вам необходимо говорить вслух, — не стесняйтесь.
Он тогда заканчивал третий курс. На улице, абсолютно, как в кино, познакомился с девушкой — на бегу открылась сумочка, высыпались какие-то мелкие женские безделушки, он бросился помогать и… В тот день они гуляли всю ночь, и он, пьяный от любви, слушал все, что она говорила. Катя оказалась будущей медсестрой, без остановки рассказывала про учебу, про родителей, про подруг, но вдруг осеклась и замолкла.
Он тактично попытался выяснить в чем дело. Оказалось, что после лекций Катя иногда подрабатывает санитаркой в доме престарелых. Работа неблагодарная, грязная, платят сущие гроши, но…
"Понимаешь", сказала она тогда, "я, когда отработала первый день, чуть не поклялась никогда больше туда не приходить. Там есть старушки, которые уже не встают. Давно. Растения, местные зовут их овощами. И мне пришлось переворачивать их, обтирать, менять им простыни… Запах еще можно вытерпеть, но остальное… Знаешь, ты счастливый человек, наверное, ты никогда не видел пролежней во все тело, струпья, шелушащуюся желтую кожу. Я не особенно брезгливая, но тут дважды приходилось прерываться… выворачивало. Еле дотерпела до конца смены".
И что, спросил он, отказалась?
"Нет", просто ответила Катя, "потом дома, я подумала… ну, кто-то же должен это делать.
Старушки же эти ни в чем не виноваты…"
— Мало? Хорошо, смотрите еще.
Эту историю рассказал ему старый школьный товарищ. После десятилетки пути их разошлись — Олег поступил в военное училище, пропал на три года ни слуху, ни духу. И вдруг неожиданный звонок… оказалось он, только-только, буквально вчера прилетел из Ханкалы. Оттрубил свою командировку, вернулся живой и невредимый, — только вот руки все еще дрожат, а перед сном он, стараясь не показать жене свои страхи, незаметно проверяет окна… вдруг не закрыты. Привычка.
Наверное, не самый лучший пример — война, агрессия, смерть, да и черт с ними!
Чехи пришли в Камай-Юрт под вечер. Федералов там не было, а из всей власти — три чеченских милиционера во временном здании комендатуры. Их разоружили и куда-то увезли. А потом боевики наведались в поселкоый медпункт, под него отдали местную школу — все равно детям не до учебы сейчас. Чехам не хватало бинтов и лекарств, и не собирались они никого убивать, но бойкая русская врачиха почему-то наотрез отказалась впустить их. Выбить хлипкую дверь не составило труда, и все бы обошлось, но докторша словно сама лезла под пулю. Звуки выстрелов привлекли внимание проезжавшего неподалеку патруля питерского омона, и боевикам пришлось из поселка срочно уходить, прихватив лишь десяток перевязочных пакетов.
Несговорчивость врачихи стала понятной лишь после того, как омоновцы обыскали бывшую школу. В дальней комнате прятался раненый дезертир простой русский паренек, насмерть запуганный непонятной войной. Нога у него уже начала заживать, и через неделю-другую он собирался домой. Когда чехи принялись колотить в дверь, докторша сказала ему спрятаться и ни в коем случае не выходить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
