— Ну ладно, — беспомощно пожал плечами Адам. — В рубку так в рубку. Все равно я не знаю, куда идти и что делать дальше.
И они снова поднялись в рубку. Свет здесь по-прежнему не горел, но у Адама возникло твердое ощущение, что фонарик, уже почти было разрядившийся, стал светить ярче. Это уже не укладывалось ни в какие разумные объяснения — уж его-то точно ни от каких батарей не подзаряжали.
Адам остановился перед креслом первого пилота (первый — тот, что слева, всплыло из глубин отрезанной памяти), внимательно осмотрел с фонарем изуродованные руки трупа, затем направил луч ему в лицо, на которое в прошлый раз бросил лишь беглый взгляд (а Ева, кажется, на это лицо вообще тогда не смотрела).
— Что ты там говорила насчет близнецов? — хрипло спросил он.
Ева встала рядом, не веря собственным глазам. Если не брать в расчет царапины, выломанные зубы и отсутствие шва на лбу, на нее смотрело закатившимися глазами то же самое лицо, что и в медпункте.
— Ничего не понимаю, — пробормотала женщина. — Который же из них ты?
— Я — это я! — агрессивно рявкнул Адам, тыкая себя в грудь. — А эти… я не знаю, кто они такие! Может быть, — добавил он уже более рассудительным тоном, — может, в экипаже действительно были братья? Или, что более вероятно, клоны…
— Никто не пошлет клонов в дальнюю экспедицию, — возразила Ева. — Там нужны разные специалисты, а не копии одного и того же.
— Но клоны, как и природные близнецы, похожи только внешне, а специальности у них могут быть разные…
— Все равно. Их наличие на борту может породить психологические проблемы, — обрывки когда-то читанных наставлений по космической психологии всплывали в ее сознании. — Начиная от обычной путаницы, в том числе злонамеренной, и кончая…
— Но даже если твоя безумная версия верна и я умер, я же не мог умереть два раза!
— Не знаю. Теперь уже ничего не знаю. Все это кажется каким-то мороком…
— Я реален, черт подери! — заорал Адам и с размаху ударил труп кулаком в лицо. Несколько плохо державшихся зубов провалились в мертвый рот, один из них повис под губой на кровяной прожилке. — Слышишь, ты, дохлятина?! Реален! Реален!.. — Он молотил снова и снова, а в голове его билось осознание того факта, что лица всех обнаруженных здесь мертвецов были либо не видны, либо обезображены, либо искажены и запачканы. И все-таки, даже несмотря на это, он мог бы обратить внимание на сходство раньше — если бы его подсознание не противилось до самого последнего момента, пока его не ткнули носом. — Я не хренов призрак!!!
— Виктор! Адам! Прекрати! — Ева пыталась хватать его за руки, но он отшвырнул ее. Живая женщина, не удержав равновесия, упала на колени мертвой, сидевшей в правом кресле, и та от толчка уронила ей голову на плечо, клацнув зубами. Адам ударил беспомощный труп пилота еще дважды, затем бессильно уронил руки. В разбитом лице мертвеца теперь уже трудно было узнать его собственное, но это не спасало. Приступ ярости схлынул так же внезапно, как и начался, уступив место чему-то куда более страшному — гигантской и неотвратимой, как цунами, волне отчаяния. Самого черного и беспросветного отчаяния, многократно превосходившего, он был в этом совершенно уверен, любые горести его прежней забытой жизни. И чувствуя, как эта волна обрушивается на него всей своей тяжестью, он побрел прочь из рубки — не видя, куда идет, шатаясь как пьяный.
— Адам! — Ева выбралась из объятий покойницы и нагнала товарища у выхода из рубки. Почти силой она развернула его, чтобы он не уперся лбом в полузакрытую дверь.
И тут в тишине раздался звук, которого они менее всего могли ожидать. Открылись двери лифта.
Адам и Ева, едва не столкнувшись головами, уставились в просвет между дверями рубки. В освещенном проеме лифтовой кабины, привалившись к его краю, Стоял человек. Босой, в грязном и окровавленном нижнем белье.
Тот, кого здесь никак не могло быть. Просто потому, что он был двенадцатым.
Впрочем, простоял он недолго, какую-то долю секунды. А затем повалился вперед и, никак не попытавшись смягчить падение, грянулся на пол. Звук, с которым его лоб с размаху ударился об пол, заставил вздрогнуть обоих свидетелей.
Адам первым протиснулся между дверями и присел рядом с упавшим. Затем поднял безнадежный взгляд на Еву.
— Мертв? — поняла та.
— Причем давно. Видимо, застрял в лифте, когда отрубилось питание. И так и умер, привалившись к дверям, которые не смог открыть.
Говоря это, Адам смотрел на лицо мертвеца. Лицо, которое он видел уже как минимум трижды, включая отражение в зеркале.
Но Ева уже смотрела на другое.
— Господи… Ты только взгляни на его руки!
Адам посмотрел. Потом тяжело поднялся и заглянул в кабину лифта, которая все еще стояла открытой, ибо ноги покойника оставались между дверями.
Все стены кабины изнутри были исписаны красным. И это уже не были отдельные фразы крупными буквами. Это был сплошной текст (не разделенный даже знаками препинания), покрывавший стены по спирали, начиная от высоты, до которой писавший мог дотянуться, и почти до самого пола. А на полу валялись куски того, что он использовал вместо фломастера.
— Он откусывал себе пальцы, — констатировал Адам. — По кускам. Чтобы написать это. Когда кровь переставала течь, наступал черед следующей фаланги… А последние фразы, — он всмотрелся в широкие и размазанные, почти нечитабельные буквы в считаных дюймах от пола, — мне кажется, он дописывал языком. Макая его в кровь, текущую из запястий.
— И… по-твоему, это ответ? — спросила Ева, испуганно глядя на кривые строки.
— Думаю, да.
— Мне так страшно… мне кажется, нам не надо это читать!
Но Адам, конечно, уже шагнул внутрь кабины. Начало текста, видимо, обозначала большая клякса, от которой протянулась вниз засохшая струйка почти по всей высоте кабины — на тот момент у писавшего было еще много «чернил»:
… отчаяние тьма это действительно тьма темная энергия отчаяние единственный смысл и суть вселенной боже бога нет есть только отчаяние создавшее мир какие мы идиоты мы ничего не поняли когда стали загибаться исследовавшие зонд мы верили только приборам даже когда оно сожрало обезьяну слишком поздно сдавать назад сказали ошибка компьютера только изменили численность все равно биосинтезатор два идиота добровольца спасают престиж программы ради науки дебилы дебилы лучше бы мы в самом деле были дебилами хотя не поможет оно в итоге поглотит все ибо оно есть альфа и омега закон возрастания отчаяния.
Для Адама это отнюдь не было бессвязной тарабарщиной. С каждым прочитанным словом стена в его создании рушилась с треском и грохотом прорванной плотины, истина неудержимо рвалась наружу, и он говорил, говорил, даже понимая, что не должен этого делать, что обрекает Еву, то есть Линду, на преждевременную — хотя все равно неизбежную — муку, но его собственная мука не позволяла ему остановиться, и вскоре ему уже даже не нужно было смотреть на кровавые буквы, один вид которых наполнял болью шрамы на пальцах…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
