Читаем без скачивания Год французов - Томас Фланаган

Я вижу злобу, которая колышет души таких, как Рандал Мак-Доннел или Корни О’Дауд, таких безрассудных молодчиков в Ирландии хоть пруд пруди, мне видится, как встарь они промышляют разбоем, несутся на лихих конях вслед за Сарсфилдом. Они из той породы людей, что способны проиграть в карты лошадь, имение, а то и женщину; из тех, кто защищает свою честь и доброе имя в бесчисленных дуэлях. Знаю, что сужу их немилосердно, да невелика беда от моего суда. В головах подобных людей лишь малая толика разума, как у несмышленых детей. Задумываются ли они о том, что в трясину своего лиходейства затягивают многих и многих людей? Еще вчера они горделиво разъезжали по городу на своих лошадях — их, кажется, называют строевыми, — кое на ком мундиры, привезенные французами, на иных господское платье от голуэйских портных, над головами нелепейшие султаны.

Перед тем как покинуть город, повстанцы сняли со здания суда свой флаг — зеленое полотнище с золотой арфой посередине. И честь эту, конечно же, предоставили одному из уэксфордских повстанцев, прошедшему все бои и злоключения. Вот подобными псевдопочестями да яркими знаменами и соблазняют легковерных, и сбиваются те с разумного пути в трясину зла. Но чем лучше их противники, чьи мундиры цвета самой крови?

Повстанцы уходили тихо, но ни одна армия не снимется без ужасающего шума, даже втихую: топают по мостовой солдаты, скрипит упряжь, грохочут повозки. Я выискивал в ночи взглядом Оуэна, но лиц не разобрать. Мало ли схожих с ним: неуклюжие, плечистые, долговязые и нескладные. Снова задаюсь я вопросом, что связывает с ними моего Оуэна.

Повстанцы ушли, а я еще долго стоял у окна, да, наверное, и многие соседи тоже. И думали мы, очевидно, об одном. Когда придут англичане? Что станут делать? В городе осталась горстка французов да повстанцев, которым наказано было хотя бы недолго удерживать мост да не выпускать из города верных престолу горожан, чтобы те не могли предупредить англичан. Повстанцы патрулировали улицы до рассвета. Двоих я увидел при скудном дождливом рассвете из окна своей лавки: круглые деревенские лица. Один повстанец вооружен мушкетом, другой — пикой. Они стояли у стены дома, тщетно стараясь укрыться от дождя. Потом пошли по дороге прочь. Скорее всего, спустя несколько часов они уже лежали бездыханными подле моста.

Кое-кто из горожан гордится тем, что в Каслбаре в течение двух недель размещались одна за другой две армии, не говоря уж о том, что, хоть и недолго, Каслбар являлся столицей, да не какой-нибудь провинции, а целой республики. Однако Каслбар не изменился. Те же низкие домишки, те же низкие людишки, как говорится. Снова город погрузился во мрак, а ветер и дождь унесут все следы былого: поблекнет кровавое пятно на Высокой улице, где до последнего сражался отважный английский пушкарь, высохнет кровь, недавно бежавшая ручьем с маленького горбатого моста. А мне запомнится никогда не виданная, но нарисованная воображением картина: Джон Мур, окруженный грозными всадниками, и взгляд его осмыслен и трезв — спала завеса надежд и отчаяния.

Несколько позже. Один крестьянин, знающий мой интерес к жизни природы, говорит, что слышал на днях, как в лесу за Сионским холмом стучит дятел. Было это вскорости после памятной битвы. А я-то думал, что пушечная пальба навсегда спугнет птиц из наших краев. Наверное, такие, как этот крестьянин, считают меня чудаком: дескать, вот, изучает повадки птиц да записывает. Для меня же это приятное и полезное времяпрепровождение, и не только для меня, но, к моей радости, и для Тимоти тоже. Наконец-то теперь, когда обе армии убрались, мы снова сможем гулять с сынишкой по воскресеньям.

БЕЛЛАГИ, СЕНТЯБРЯ 4-ГО

Бычий кряж. Дождь уже давно перестал, на бескрайнем черном небе повисла тусклая луна. Дорогу Мак-Карти знал. По ней они ехали с Эллиотом. Теперь же она изменилась до неузнаваемости. Потерялась меж раздольных полей, сровнялась с раскисшей от дождя пашней, по ней брела сейчас армия в мглистую неизвестность. На склоне холма остановились на привал. Вокруг крепостными башнями высятся горы. Кучка хижин на склоне — деревушка Беллаги.

Мак-Карти, присев на корточки на еще мокром от дождя лугу, взглянул вверх — на горные вершины, потом вниз — на опустевшие дома. Рядом с ним сидели трое крестьян из Балликасла, арендаторы Лоренса.

— Ты небось верно знаешь: нас в Ольстер ведут, — сказал один из них, по имени Лавелл.

— В Слайго, — возразил Мак-Карти. — Эта дорога ведет мимо Тоберкурри и Коллуни в город Слайго.

— А из Слайго — на север, в Ольстер. И до тебя люди этой дорогой хаживали. Если б нас вели в центральные графства, мы б шли не через Суинфорд.

— Ужас, что творится, — подхватил его приятель, беззубый старик с маленькой, круглой, точно яблоко, головой. — Идем-идем, ни зги не видно, куда идем, и сами не знаем.

— Командиры не обязаны таким, как вы, о своих планах рассказывать, — бросил Мак-Карти. Во веки веков такого не было. Простым солдатам с пиками надлежит лишь шагать по болотам, бежать в атаку по незнакомым лугам да умирать, проливая свою и чужую кровь. — Останься вы в Каслбаре, вас бы уже и в живых не было. Командиры нас оттуда вызволили.

— Чтоб послать на гибель в другое место, — подхватил третий крестьянин, Мак-Ивли.

— Значит, ты знаешь не больше нашего, — заключил Лавелл, пристально взглянув на Мак-Карти. — Мы, бедолаги, точно свора гончих псов, за этими французами бежим, а они по-человечески и говорить не умеют, ни по-ирландски, ни по-английски.

— А много ль ты сам английских слов знаешь? — спросил Мак-Карти. — Даже простой лопаты назвать не сумеешь, а уж это в хозяйстве первый инструмент.

— Сейчас у меня первый инструмент — пика, — Лавелл сплюнул себе под ноги, — и руки, чтоб покрепче ее держать.

— Знаешь, Пэт, тебе и твоим дружкам не поздно еще с нами распрощаться. Спускайся в долину да шагай-ка к Суинфорду, прямо в лапы к красным мундирам. Успеешь еще поворчать о культуре английского языка, прежде чем тебя вздернут.

— Да что ты, Оуэн! Разве мы о побеге помышляем? Нам и здесь неплохо.

— Надеюсь, — бросил Мак-Карти и отошел.

Необычайное зрелище являла собой дорога в ту темную ночь: луна, выглядывавшая из-за туч, тускло освещала отряд повстанцев, далеко растянувшийся по извилистой дороге. Слышался негромкий говор измученных людей. Кое-кто садился или бросался плашмя прямо в грязь. Глупцы, они обрекали себя на смерть. Мак-Карти дошел до деревни, в заброшенные хижины набились повстанцы. Вдруг из одной раздался пронзительный женский крик. Мак-Карти распахнул дверь: в комнатушке было с полдюжины повстанцев, на полу, прислонившись к стене, сидела древняя старуха в черном, жидкие седые пряди едва прикрывали череп. Над ней склонился, взяв за руку, кряжистый мужчина средних лет.

— Эх, как испугалась-то, бедняга, — сказал он. — Из деревни все ушли, а ее бросили. Не люди — звери!

Мак-Карти присел подле старухи. Та не спускала с него безумного, неистового взгляда. В уголках ввалившегося рта вспенилась слюна.

— Да поможет ей господь, — вздохнул мужчина. — Она не знает, кто мы и зачем здесь. Вдруг деревня разом опустела, а потом нагрянуло столько народу, сколько она вовек не видывала.

Мак-Карти взял старуху за руку. Точно птичья лапка. Иссохшая, желтая.

— Не бойтесь, матушка. Мы скоро уйдем, а ваши родные и близкие вернутся.

Она даже не повернула к нему головы. Словно комок тряпок у стены — почти бесплотна, лишь торчало на тонкой шее темное высохшее лицо. Во времена ее молодости еще свежи были в памяти сражения при Огриме и Бойне. В мрачный век выпало ей родиться, прожить всю жизнь, состариться. И сейчас эта старуха, съежившаяся от страха в углу убогой лачуги, затерянной меж холмами, — живое напоминание о днях давно минувших.

— Не трогай ее, — сказал Мак-Карти, поднялся и положил руку на плечо повстанцу, — она все равно не видит нас.

— Она вроде не слепая. Глаза видят.

— Она не видит нас.

Но мужчина не отошел. Он погладил высохшую старухину руку-лапку, согревая ее в своих широких ладонях. Мак-Карти, пригнувшись, чтобы не удариться о низкую корявую притолоку, вышел из хижины.

Вот она, сама Ирландия — очевидица суровых и несправедливых лет, о чем слагались мрачные поэмы. И под жалким старушечьим обличьем крылась красота юности, доступная лишь пытливому поэтическому взору. Нежная, шелковистая, как замша, кожа. Доводилось ли когда поэтам обращать внимание на такую древнюю старуху, высохшую, как скелет, глаза у которой помутнели от болезни и времени. В ее лачугу незваным и безымянным гостем вторглась История. Односельчане разбежались. А старуха в ужасе тронулась умом. Дрожат губы, падает слюна. Нет, ее ветхая плоть — не для поэтических символов-сравнений. Слагать стихи о луне — дело куда более надежное. Чистый, строгий и такой далекий лик ее не дрогнет от любых эпитетов, приветит всякий образ. Сейчас она высоко, тускло светит из-за облаков, смотрит на горы и холмы внизу.