Километрах в трех от того места медвежьего скопища тропинка стала вроде бы шире. И Павел бы не смог сказать почему, но тропинка казалась… ну, более человеческой, что ли. Стало видно, что тропинкой пользуются люди, хотя и непонятно, с чего видно.
Солнце уже опускалось вниз, ноги у Павла гудели, когда тропинка вдруг еще расширилась, распалась на две, сошлась, и Павел увидел пенек. Возле пенька были следы, много следов раздвоенных копыт и следы сапога, подбитого снизу гвоздями. Следы были совсем свежими, от силы вчерашними, и появились, уж конечно, после снега.
Павел сел на пенек, доел зайца и почувствовал, что сильно устал. Сегодня он прошел меньше вчерашнего, но тоже много. Да еще и приключения всякие.
И здесь Павел все-таки заночевал, потому что сил идти больше не было.
Утро оказалось еще лучше, яснее прежнего, и, еще лежа в спальнике, Павел смотрел на плывущие в небе армады птиц.
Тропинка была широкая и становилась все проторенней и шире. А через час Павел увидел и факторию. Фактория, конечно, была еще местечком очень даже тем. Три деревянных дома — два из лиственницы, один — Пашка разбирался в этих делах и был уверен — из осинового бруса. Здесь таких осинок не найти, чтобы сделать брус в пятнадцать сантиметров, и, значит, везли этот брус за тридевять земель, страшно подумать, с какими усилиями и расходами… Домики стояли прямо среди лесотундры, без палисадников, только вокруг было вытоптано, вырублено все и очень уныло и голо. Вид у самих домов тоже был на удивление унылый. И ни одной живой души. Разве только олень поднял голову, с интересом посмотрел на Павла. А так — ни души, никого.
Павел шел уже совсем близко от домиков, а все — ну никакой реакции. Ни собачьего лая, ни «здравствуйте», ни хотя бы «кого здесь несет». Павел мог ожидать чего угодно, только не такого равнодушия. Вот из одного из домиков вышла женщина. Судя по лицу — русская с примесью эвенкийской или ненецкой крови. Полурасстегнутый халат был когда-то красным с золотом, сейчас его цвет определить он не взялся бы. Нечесаная женщина и не подумала застегнуть халат, убрать свисающие космы. Так и стояла с ведром в руках, не реагируя на Пашину улыбку. Без лифчика, без прически, без малейшего желания понравиться.
Но Паша готов был обнять любое человеческое существо.
— Здравствуйте!
— Спирта нет, — ответила женщина, — спирта нет, тебе говорю. Зря пришел.
— Я пришел с той стороны гор, там экспедиция.
Паша был готов ей рассказать, но женщина не слушала его. Неверной походкой направлялась она к речке, наверное, набрать воды. Догнать ее, помочь? Павел не был уверен, что его правильно поймут. Только сейчас дошло, что ему еще, чего доброго, придется доказывать, кто он такой и откуда.
У брусового домика, из осины, была завалинка, и Павел присел на нее. Как бы там ни было, а путь его закончился, он здесь. Пригревало солнышко, поднималась марь над речкой, колыхалась над сырой поймой. С устатку тянуло на сон, и он чуть не задремал.
Полузабытый, очень милый сердцу звук будил его, не давал провалиться в сон — жужжали какие-то крупные насекомые, типа шмелей или майских жуков.
И еще один звук привлек внимание Павла — в домике кто-то ходил. Тогда он преодолел себя (отдыхать будем потом!), обогнул домик — там с торца была дощатая дверь и крыльцо, и Павел вошел. Обычнейшие сени, двери в комнату. Обычная конторская комната, как в правлении любого колхоза или автохозяйства в райцентре: два стола, стулья, засиженная мухами картина, шкафы с полками, а на полках — конторские книги, нормативные книги и, конечно, папки с документами.
А вот от чего стукнуло сердце у Павла — это при виде телефонного аппарата.
Мужик, сидевший за одним из столов, был тоже типичен просто до смешного, но увидеть такого мужика можно было лишь в трех тысячах километров южнее, там, где есть колхозы и лесхозы. Типичный деревенский конторский мужик — сытый, наживший нездоровое брюхо — не столько от хорошей еды, сколько от сидения за столом. Чрезмерно округлое тельце, всаженное в тесные штаны, в несвежую рубаху навыпуск, мясистое, невыразительное лицо с колючими цепкими глазками, не глупое, но и без искры интеллекта, был бы совсем дурак — валил бы лес, была бы искра — не сидел в конторе. Мужик что-то писал в конторской книге.
— Спирта нет, — бросил мужик, и не думая поднять глаза.
— Мне спирт не нужен.
— И водки тоже нет.
— И водка не нужна. Мне телефон нужен. У вас с какими пунктами есть связь?
— А вы кто вообще…
И тут дядя осекся, наверное, вполне непроизвольно. Потому что поднял взгляд на Павла. Перед ним стоял изможденный и небритый молодой мужик в оборванной, прокопченной одежде, с рюкзаком, с карабином за плечами.
— Откуда… — не закончив фразы, он поморщился, этот гладко выбритый, щекастый, потому что Павел был грязен, прокопчен у костра, сильно небрит. А дядька сегодня плотно позавтракал, выбрился до синевы и, судя по всему, гораздо лучше устроился в жизни, чем этот дикий и оборванный.
— С той стороны хребта, с Исвиркета.
— С Исвиркета нет дороги! — с торжеством уличил собеседник, ехидно заулыбался. Павел подивился отсутствию элементарного инстинкта самосохранения. В конце концов, он стоял здесь вооруженный, только что пришедший из тайги, и хозяин дома не мог знать, что у него на уме. В положении этого дядьки раздражать пришельца было глупо.
— А я шел без дороги. Мне эвенки показали, где перевал. И два дня я шел вдоль Кемалы. Мне надо позвонить в Карск, начальству. Звонок вам оплатят.
— Два дня ты… вы… ты не мог идти два дня, — сказал мужик уже без улыбки, не зная, как обращаться. — Снег стаял сутки назад!
— Снег стаял полтора суток. А я шел на лыжах. Вот! — сказал Павел и выбросил на стол с бумагами грязную, набухшую от влаги и рваную плетенку лыж.
И зря, потому что пришлось присесть, развязывать рюкзак, доставать лыжи, а мужичонка за это время достал из ящика стола оружие: серо-голубой, жуткого вида ТТ смотрел прямо в грудь Павлу с расстояния в полтора метра. Злобное торжество читалось на морде мужичонки.
— Спирт пришел воровать?! Я т-тебе…
— Ну раз вы так, то давайте уже на «вы». Простите, как вас зовут? Меня — Павел Владимирович. Я — старший инспектор уголовного розыска. А с кем имею честь?
Сложная смесь эмоций пробежала по лицу у мужичонки. Изумление, что бич, ничтожество, убогий человечек не бросается прочь из конторы, не падает на колени, не лязгает зубами (потому что сам бы он на месте Павла непременно убегал бы, падал бы и лязгал).
Гнев, что его план не удается. Разочарование, потому что не удавалось потешиться своей властью, подчеркнуть свою значительность. Страх, потому что кто его знает, а вдруг этот бич-бичом и правда окажется инспектором угрозыска и мужику за это что-то будет?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
