Ги пожал руку Эктора.
— Я ожидал этих слов, — сказал он, — вы правы, друг. Мы, дворяне, рабы имени, и если мы изнемогаем под его гнетом, мы не имеем права жаловаться. Но эта неволя — законная плата за преимущества! И поверьте, счастья вне Франции вы не найдете. Не покинули ли вы, как воин, свое знамя в опасности; как дворянин, своего короля, находящегося в опасности; как француз, вашу отчизну среди бедствий? Вы будете влачить за собой тройные угрызения совести, и все ваше счастье испарится через раны сердца, как вода, вытекающая в трещины разбитой вазы.
— Я очень хорошо знаю, — ответил Эктор, — что я остаюсь, и останусь, хотя бы сама смерть ожидала меня в конце пути.
Впереди показался огромный парк Версаля.
Эктор выпрямился в седле.
— Я мечтал, — сказал он, — а теперь начинаю действовать.
Герцог Орлеанский, предупрежденный о прибытии Шавайе, ожидал его в своих комнатах.
— Идите же сюда! — воскликнул он, лишь только завидел маркиза. — Столько дней вас не было видно; но найдите средство вырвать подобного вам Телемака с острова Калипсо…
— Ваша светлость, — сказал Эктор, — вы превращаете в огорчения всю мою радость.
— Почему?
— Потому что ваши слова заставляют меня бояться, что я потерял много времени.
— Именно потому, что вы потеряли свое время самым приятным образом, я ждал до последней минуты, чтобы вас не потревожить.
— Это ваши правила, — сказал Рипарфон.
— Тем хуже для вас, если ваши не таковы…Эти самые лучшие. Но оставим этого нелюдима, мой милый Шавайе, и следуйте за мной к его высочеству наследнику, желающему вас принять.
Наследник встретил Эктора холодновато. Ему было тогда тридцать лет, и он тщательно готовился к трудному ремеслу короля, к которому призывало его рождение, но которое ему никогда не суждено было исполнить. Он был аккуратен, верен данному слову, неутомим в труде, любознателен в делах, относящихся к поддержанию блеска его короны и благоденствия его народа. Двадцать три или двадцать четыре миллиона людей были благодарны ему за его намерения и ожидали часа, когда могли бы отблагодарить его за заботу о них.
Со времени смерти отца, первого наследника престола, молодой герцог Бургундский посвятил себя изучению дел, присутствовал на совещаниях министров, свыкался с самыми трудными сторонами управления государством и приказывал подавать подробный отчет об иностранных делах.
Немного застенчивый, но уверенный в себе, наследник обладал, подобно знаменитому деду, великим искусством удерживать каждого на своем месте и дать почувствовать силу своего достоинства, никого не оскорбляя. Короткость отношений с ним была невозможна, но он был любим за свою правоту и добродушие и умел, не показывая вида, внушать каждому почтение и преданность к себе. Франция больше предчувствовала, чем была убеждена в добрых и святых качествах его сердца и ума. Она надеялась когда-нибудь отдохнуть под легким скипетром молодого короля и избавиться от продолжительных и ужасных войн, ознаменовавших таким блеском первые годы царствования Людовика XIV, но принесших столько тени и траура на закате его жизни.
— Мой кузен, герцог Орлеанский, говорил мне о деле, в котором вы принимаете большое участие, мсье, — сказал наследник, лишь только увидев Эктора. — Вы преданно служили королю. То, что я смогу для вас сделать, я сделаю. Это мой долг, положитесь в том на меня.
— Я вам признателен навечно, — ответил Эктор.
— Я требую только, чтобы вы продолжали, как начали.
— Ваше высочество!
— До меня также дошла молва о ваших военных подвигах. На некоторое время вы были забыты, но король уже загладил несправедливость, жертвой которой вы стали, и я постараюсь, чтобы вы не подверглись подобной несправедливости впредь.
— Я исполнял свой долг, не рассчитывая на награду.
— Я знаю, но мой долг вам её предоставить.
— Если ваше высочество так ко мне милостивы, то позвольте мне взять на себя смелость просить вас за друзей, милых мне, страждущих и не заслуживающих своих страданий.
Наследник улыбнулся.
— Герцог Орлеанский говорил мне об этих милых друзьях. Об отце и дочери, если не ошибаюсь.
— Благородной девушке, на которой я пламенно желаю жениться, — отвечал Эктор, хорошо понявший взгляд, брошенный на него наследником, самым скромным и невинным человеком при дворе.
— Мы долго разговаривали о вас с моим кузеном, герцогом Орлеанским. Он был свидетелем ваших действий в Италии. То, что рассказал он мне на ваш счет и что слышал я от короля, породило в моей душе уважение к вам, которое я не замедлю продемонстрировать.
Эктор благодарил герцога Орлеанского взглядом и готов был отвечать, но наследник остановил его.
— Но дело не о вас, — продолжал он, — господин де Блетарен, как и его дочь, подвержены опасности. Займемся сначала ими.
— Они уже спасены, если вы удостаиваете их своего покровительства.
Наследник покачал головой.
— Будь я тем, кем есть милостью Божьей король, наш повелитель, я смело бы вам сказал: да, они спасены. Но царствует Людовик XIV, мсье.
— Да, — сказал герцог Орлеанский, — более гордый среди бедствий, нежели при своих победах, он пережил своих современников, как надменный дуб, возвышающийся над сокрушенными деревьями леса.
— Да продлит Господь его жизнь для счастья Франции! — воскликнул наследник.
— Да хранит его Бог! — повторили герцог Орлеанский и Шавайе.
— Я говорил вам, кажется, — сказал наследник после краткой паузы, — что положение господина де Блетарена было неважным. Я получил подробный отчет о его деле. Случаю было угодно, чтобы в беспорядках, ознаменовавших регентство её величества Анны Австрийской, этот вельможа часто привлекал к себе внимание. Он проявил храбрость, неукротимую пылкость и редкие военные достоинства, которые продемонстрировал в победах над королевскими войсками. Но как был он забыт в милостивом манифесте, простившем преступления стольких виновных? Не знаю. Была ли это случайная забывчивость или скрытая воля? Кто это может знать? И, извлекая его имя из забвения, в которое оно погрузилось, не пробудим ли мы этим дремлющую опасность?
— Если он виновен, ваше высочество, я в том согласен, что другие были столько же и больше него виновны. Он был в дружеских отношениях с семейством Конде. Он уступил слепой пылкости молодых лет и влечению сердца.
— Я это знаю и справедливость требует, чтобы он получил прощение, данное другим. Не губят же кустарники, когда щадят большие деревья.
Это было сказано твердым голосом, в котором уже слышался король. Видно было, что говоривший — внук Людовика XIV.
