— Врачиха, — сказал капитан. — Как на войне. И бабы гибнут на море…
Я поднялся на ограду, чтоб стать рядом с Сергеем, и увидел, как маленький гроб осторожно лег на машину. Машина тронулась, завыли надраенные трубы.
— На кладбище пойдем? — спросил я.
— Не успеем, — ответил Сергей. — Не хочу опаздывать на поезд.
На вокзал мы ехали трамваем среди взбудораженных людей и слушали, как они говорили об этом…
— Знаешь, о чем думаю? — сказал Сергей.
— О них?
— И о них тоже… — Он замолчал.
— А Вселенная наша расширяется, — сказал Сергей. — Весь космос миллиарды лет расширяется от необычайно сверхсжатого и сверхгорячего состояния, и те звезды, что видим мы в небе — по ним ты определяешь место свое в море, — и галактики тоже бегут друг от друга в стороны, словно люди из горящего дома, бегут вот уже миллиарды лет. А еще будет так, — сказал Сергей, — на сорок пятом миллиарде лет прекратится это движение, и все звезды побегут в обратную сторону, понимаешь, теперь друг другу навстречу, начнется сжатие… Потом снова расширение. И так без конца…
— Сорок пять миллиардов, — сказал я. — На нас с тобой хватит.
— Ничего ты не понял, — сказал Сергей.
Врет он, я все понял, у меня даже дух захватило от Серегиных слов, но ему ничего не сказал об этом, я знал, как ему неуютно где-то внутри себя.
Мы вышли на вокзальную площадь, и мне показалось, будто мы потеряли что-то с Сережкой.
Наверное, он испытал такое же чувство, повернулся ко мне, заглянув в глаза, и тронул за рукав.
— Замолчали, — сказал он, и я понял, что не хватало нам корабельного воя в порту.
— Последнего опустили, — сказал Сергей.
Мы забрали в камере хранения чемодан и медленно — время еще оставалось — побрели на перрон, где стоял поезд и возле вагонов не было пассажиров, никто не хотел уезжать из этого солнечного дня, а Сергей уезжал. Не нужно, чтоб он уезжал, не надо мне оставаться с этим днем наедине.
— Смотри-ка, — сказал Сергей, — никак Решевский?…
Стас догонял нас, улыбался, и мы заулыбались тоже. Сергею было приятно, что и Стас его провожает, и мне теперь будет легче — рядом останется человек.
Вагон не уместился под навесом, мы стояли у подножки вчетвером — Сережка, Стас, солнце и я.
Но поезду следовало трогаться, и он двинулся, тихо двинулся вдоль перрона, а мы принялись тискать Сережке ладонь.
Он прыгнул в тамбур, поднял и опустил руку, крикнул, мы не расслышали слов и молча стояли на перроне, где почти не было провожающих, поезд уходил все дальше, солнце припекало наши затылки. Сергей продолжал стоять на подножке, потом исчез. Мы разом отвернулись, хотя поезд не успел скрыться из виду, закурили и не торопясь вышли на вокзальную площадь.
— Посидим, — сказал Стас.
Солнце оказалось перед глазами, мы щурились, затягивались дымом и молчали. В порту было тихо, день продолжался, и казалось — он не окончится сегодня.
— Что собираешься делать? — спросил я Стаса.
— Тут одна девчонка приглашала, — сказал он, — день ее рождения.
— Возьми меня с собой, — попросил я.
Мне не хотелось с ним расставаться, я знал, что надо домой и все равно придется туда идти, рано или поздно, знал, что Галка ждет меня дома, и подтолкнул Решевского локтем.
— Возьми, — сказал я.
— Брось, тебе домой надо, — ответил Стас.
— Гад ты, — сказал я. — Ползучий.
— Не заводись, все гады ползучие. Завтра спасибо скажешь…
…Не раз и не два вспоминал я солнечный день в марте, он мне снился в колонии едва ли не каждую ночь, только хоронили в моих видениях ребят с «Кальмара», Галку, Решевского и меня самого. Не знаю, кого похороню в следующем сне, но вот здесь, в зале ресторана «Балтика», к исходу вечера я стал понимать, как уходит от меня былая уверенность в незаслуженной обиде, и все больше и больше ощущаю себя лишним с ними — с Галкой и Решевским…
Решевский пристально посмотрел на мою руку, и в эту минуту я понял, что он вспоминает ту историю, что случилась с нами на практике. Было это много лет назад, наверное, мы тогда были другими. Ни мне, ни Стасу не пришло бы и в голову, что окажемся с ним когда-нибудь в нынешней ситуации.
А на «Волховстрое» произошло вот что…
…Северным морским путем мы пригнали в Петропавловск сейнеры для камчатских рыбаков. Практика началась в мае, а сейчас был конец сентября. Нам бы на самолет — и до дому, благо на перегоне мы были зачислены в штат матросами первого класса и денег у нас было довольно. Но всем вдруг захотелось побывать во Владивостоке, а чтоб не идти в этот порт пассажирами неделю, мы нанялись на сухогрузный транспорт «Волховстрой», пароход, построенный еще в двадцатые годы.
Нас, четверых, определили матросами, отвели каюту и сразу кинули на погрузку: через сутки судно готовилось отойти.
Начался рейс. Все шло нормально. Мы спустились на юг вдоль камчатского побережья, прошли Первым Курильским проливом в Охотское море, оставив справа мыс Лопатку и налюбовавшись вдоволь на остров-вулкан Алаид. Не принес нам неожиданностей и пролив Лаперуза: был, правда, туман, но он скоро рассеялся, едва миновали Хоккайдо.
Японское море встретило нас жестоким штормом. Бешеный норд-вест поддавал в правый борт и валил «Волховстрой» из стороны в сторону, доводя крен до тридцати-сорока градусов. Положение создалось критическое, и капитан принял решение изменить курс. Судно привели носом на ветер, бортовая качка сменилась килевой, и мы медленно выгребали против ветра, делая по две мили за четырехчасовую вахту.
И тогда случилось ЧП. На палубе «Волховстроя» стояли крепко принайтованные тросами трехосные машины. Во время штормовой свистопляски лопнули от нагрузки крепления одной машины. Избавившись от пут, она принялась кататься по палубе, расшибая своим корпусом все к чертовой матери.
По сигналу «Аврал!» во главе со старпомом мы выскочили на палубу. Предстояло поймать машину, остановить ее и снова закрепить на уходящей из-под ног палубе. Задача, прямо скажем, не из веселых. «Волховстрой» раскачивался во все стороны, и трудно было угадать, куда вдруг ринется машина.
Мы боролись с машиной часа два, пока не набросили на ее передний бампер петлю из проволочного троса. Свободный конец был у меня в руках, и я успел накинуть на кнехт два шлага, две восьмерки, чтобы задержать машину. Но двух было мало, а на третью не хватило времени. Пароход круто положило налево, машину понесло к левому борту, трос дернулся — двух шлагов было мало, и трос стал травиться, хотя я изо всех сил пытался удержать его. Машина двигалась к фальшборту своим задним бортом. Стас и Женька Наседкин, отброшенные к фальшборту, оцепенели от ужаса и, не шевелясь, смотрели, как надвигается на них машина. Я упирался изо всех сил, но трос медленно травился, и машина пошла на ребят. Мои руки в брезентовых рукавицах вместе с травящимся тросом оказались у чугунной тумбы кнехта. Я даже не почувствовал, как левая рукавица уже попала между тросом и кнехтом, я ждал, когда волна положит «Волховстрой» направо. Потом, не теряя времени, я быстро выбрал образовавшуюся слабину и намертво закрепил машину. Когда ко мне подбежали Женька, Стас, другие матросы, я почувствовал, как горит левая рука, и сдернул с нее рукавицу, уже наполнившуюся кровью.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
