Доктора на каботажном судне не полагалось, потому операцию мне сделали во Владивостоке.
…Не знаю, может быть, это следствие полузабытых и не всегда осознанных обид детства, но я ревнив к мужской дружбе. В принципе при первой встрече люди кажутся мне славными… Потом происходит отбор, бывает и разочарование. Но если кто-то становился хорошим товарищем, на него возлагались сложные обязанности. При внешней моей коммуникабельности я трудно схожусь с людьми по большому счету. Таким уж уродился, и изменить здесь ничего нельзя. Меня и моя история, может быть, больнее всего ударила тем, что обиду нанесли самые близкие мне люди.
— Привет, Галочка! Здорово, Стас! — услышал я за спиной и узнал голос Васьки Мокичева.
Он подошел к нашему столику. Стас жестом пригласил его сесть, и Мокичев сел, небрежно мне кивнув.
— Не узнаешь? — спросил Ваську Решевский.
Мокичев пристально посмотрел на меня.
— Боже мой, — тихо проговорил он. — Да ведь это Олег…
— Он самый, — улыбаясь, сказал я, довольный растерянностью никогда и ничем не смущавшегося Васьки.
— Ну и ну, — сказал он. — Вернулся, значит…
— Как живешь? — спросил я. — Всё суда перегоняешь?
— Обычное дело… Вот прилетел с Востока, гнали туда плавбазу из Швеции. Да что я, ты-то как?… Мы тут о тебе часто вспоминали… И рюмку поднимали за твое возвращение.
Его словам я не очень поверил, но все равно слышать это было приятно.
По беспокойным глазам Мокичева, с интересом оглядывающего нас троих, я понял, что он обо всем знает и теперь старается выяснить для себя, что же здесь происходит и как ему держаться за нашим столом, дабы не попасть ненароком впросак.
— Вот ты где, Василий! — громко сказал маленький человечек с грустными глазами. Он неожиданно вырос за спиной Васьки и тронул сухонькой лапкой его за плечо. — А я тебя ищу, ищу…
— А, Коля, — снисходительно и небрежно сказал Мокичев. — Тащи стул и садись с нами…
Это был Николай Снегирев, корреспондент местной газеты. Снегирев знал все, что касается флота, и наверно, не хуже начальника главка. Я помнил его еще с первого курса мореходки, когда он пришел к нам желторотым мальчишкой и выдал в газете репортаж о будущей рыбацкой смене — о «молодых орлятах океана». С тех пор он не изменился, был таким же суетливым, но слушать морскую травлю умел внимательно, выуживал даже у самых молчаливых необходимую информацию и с восторгом писал о «славных рыцарях моря». Я наблюдал за Снегиревым со стороны, меня привлекали его глаза, контрастирующие со всем его обликом и манерами. Я понимал, что глаза мудрые и печальные. Но случая разговориться со Снегиревым по душам не было, хотя я чувствовал, что и он присматривается ко мне.
Только однажды возникла такая возможность, хотя непосредственно перед этим я подавил в себе желание двинуть Снегирева в челюсть.
Получилось так, что с Галкой мы попали как-то к его друзьям. В большую комнату набилось десятка два людей, разных по возрасту, внешности и манерам. Надрывалась радиола, танцевали пары, в углу на низком столике стояли бутылки и поднос с бутербродами. В коридоре целовались, на кухне читали стихи, а мы с Галкой с любопытством разглядывали этот бедлам.
В разгар вечеринки в комнату ворвался длинноволосый парень в полосатых брюках и красной кофте.
— Вадик! — закричали девчонки. — Вадик!
Парня я узнал. Это был Вадим Зайцев, один из ведущих актеров нашего театра, любимец публики.
Вадим подошел к радиоле, снял пластинку и поставил ту, что принес с собой.
Остановились пары, и, когда все смолкло, он опустил адаптер на черный диск.
В наступившей тишине послышался стук. Вадим повернул регулятор громкости вправо, и в комнате забухали глухие удары. Звук ударял в уши, ослабевал, прерывался и снова рвался из динамика радиолы. Мы не знали, что означает этот стук, но было в нем что-то тревожащее душу, непонятное смятение охватило меня, и я видел, как застыли лица захваченных врасплох людей.
Мельком взглянув на Вадима, я обнаружил на его лице ухмылку.
Неровный стук прекратился. Щелкнул автомат, остановив движение диска. Я приподнял адаптер, снял диск пластинки и в синем круге ее прочитал: «Апрелевский завод. Долгоиграющая, 33 об/мин. ВТУ VXII 231-60 33 ИД-8378. 2-я сторона. Большая медицинская энциклопедия № 26. Митральные пороки сердца (оконч.)».
«Вот именно, «оконч.», — успел подумать я, Вадим вырвал пластинку из моих рук и нарочито по-театральному прочитал написанное в синем круге.
Мгновение все молчали, не зная, как к этому отнестись.
Вадим Зайцев обвел всех помутневшими глазами и глухо проговорил:
— Вот так… Так оно бьется, черти… А теперь пляшите!
Он сунул пластинку с синим кругом под мышку, поставил другую, бросил на нее адаптер и вышел из комнаты.
Снегирев придвинулся ко мне боком и спросил, поводя глазами к двери, за которой скрылся Вадим:
— Силен, бродяга! Ну и как тебе эта хохма?
Вот тогда и захотелось мне двинуть Снегирева в челюсть, но никто бы меня не понял, и потом я успел заглянуть журналисту в глаза — и ему не поверил. Стало ясно, что он «работал» на меня и ждал, как откликнусь на «хохму». Только зачем ему это понадобилось? Я пожал плечами и повернулся к Галке, о чем-то спросившей меня…
Уже позднее я узнал, что у Снегирева большая семья, трое или четверо детей. Мне рассказывали ребята, которые обращались к нему за помощью по разным вопросам, что Снегирев хватался за каждую болячку, обивал пороги начальства до тех пор, пока не добивался справедливости и не выручал попавшего в беду рыбака. Он успевал взять обязательный материал для газеты, писать в каждом номере о проблемах промысла, присутствовать на всевозможных совещаниях и бегать по квартирным делам какого-нибудь рефмашиниста или тралмейстера, усмирять излишне ревнивого рыбака, убеждать сурового главного капитана.
Да, далеко не однозначным человеком был Николай Снегирев. А в истории с пластинкой, как он мне потом объяснил, он пытался разобраться во мне самом. Сейчас Снегирев придвинул к нашему столу пятый стул и, влюбленно поглядывая на Ваську, говорил, захлебываясь от восторга:
— Силен, бродяга! Полшарика отмотал! А заходы какие… Будем давать его очерки в газете. «Глазами советского моряка!»
— Брось, Коля, — лениво сказал Мокичев, — я лишь фамилию поставил. А писал-то ты, по моим байкам…
— Литературная обработка — в порядке вещей… — сказал Снегирев, но я заметил, как он при этом смутился.
— С твоими связями среди моряков да опытом давно бы книгу написал про нашего брата, — сказал Васька. — А ты все «обработка да обработка»…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
