Читаем без скачивания Тисса горит - Бела Иллеш

«Запфронт. В свенцянском направлении наши части заняли Свенцяны, причем захвачены трофеи. Продолжается энергичное преследование противника в юго-западном направления. В Молодечненском направлении наши войска энергичным натиском заняли Молодечно. Станция Молодечно горит. В Минском направлении наши части заняли местечко Логайск и, развивая наступление, лихим налетом овладели Минском. В Мозырском районе наши части упорным боем форсировали реку Птич и заняли местечко Копоткевичи и станцию Птич. Наступление продолжается».

После переговоров с генералом Пари Секереш отправился обедать. Пообедав, вернулся домой, переоделся и пошел прогуляться по берегу Унга. Весеннее половодье давно кончилось, вода спала, и с одного берега на другой можно было перейти, перепрыгивая с камня на камень.

Секереш улегся на берегу.

— Еще только половина пятого… Гм…

Со скуки начал бросать в воду камни.

В начале шестого со стороны города показался большой лиловый автомобиль. Недалеко от Секереша машина стала: что-то стряслось с мотором. Пока шофер доискивался причины повреждения, сидевший в автомобиле господин с русой бородой вышел и по-немецки спросил Секереша, как называется река. Секереш представился, и господин тоже назвал себя: доктор Гольд.

Доктор Гольд прибыл накануне в Ужгород по поручению датского Красного креста, а в настоящее время совершал прогулки в автомобиле, знакомясь с окрестностями столицы. Узнав, что Секереш — журналист, он пригласил его составить ему компанию. В обществе интеллигентного джентльмена, хорошо знакомого с местными условиями, прогулка не только поучительнее, но и куда приятнее.

Секереш принял приглашение.

Автомобиль тронулся.

Несколько минут доктор Гольд и Секереш молча сидели друг возле друга.

— Чего ради мы, собственно говоря, разыграли всю эту комедию? — заговорил, наконец, по-венгерски доктор Гольд. — Ни одна живая душа нас не видела.

— Никогда нельзя знать. Здесь столько полицейских — полдюжины на каждого жителя. Но борода у тебя, надо воздать тебе должное, действительно великолепна. Я бы тебя, честное слово, не узнал. Это не значит, конечно, что канцелярия пропаганды не узнает. У чешского льва всегда два хвоста, но у канцелярии пропаганды сотня глаз.

Лиловый автомобиль без малого три часа разъезжал по шоссе.

Секереш и доктор Гольд-Гюлай обсудили партийные дела до мельчайших подробностей.

Гюлай был очень недоволен.

— Много шума, а толку мало — таково было его мнение.

— Не забудь, что мы должны взять установку на краткие сроки. Темп мировой революции…

— Краткий срок — это правильно. Но если дело дойдет до действий, мы обанкротимся.

— Ты ошибаешься.

— Хотелось бы, чтобы ты оказался прав. Теперь нам, конечно, не остается ничего иного, как продолжать то, что вы начали. Изменим мы лишь одно, и на этом я настаиваю: те товарищи, которые работают легально, не должны принимать непосредственного участия ни в работе военной организации, ни в подпольной работе, связанной с Венгрией. Охотно допускаю, что государственная власть у вас неопытная, подкупная, слабая, но все же мы не в праве поступать легкомысленно. С Петром, Монданом и Ничаем я хотел бы побеседовать лично.

— Что же, это можно устроить, — сухо ответил Секереш.

— Этот Гонда прекрасный парень, — продолжал Гольд, не замечая или не желая замечать недовольного тона Секереша. — Вообще здешние товарищи мне очень нравятся.

— Мне также.

Гольд крепко хлопнул Секереша по плечу.

— Какая у нас будет красная армия! Этого зверя Хорти мы одним ударом сбросим в Адриатическое море. Если подумать, что еще несколько недель, и…

Секереш с горящими глазами восторженно кивал головой.

— Еще несколько недель, и…

В тот же вечер Секереш послал Ивану Рожошу письмо.

Письмо это было не написано Секерешем, а получено им самим. За последнюю неделю он получил около двухсот подобных писем. Партийные организации, а также люди, сочувствовавшие партии, — притом не из рабочих или крестьян, — письменно уверяли его в своих симпатиях и в своей преданности.

Такое письмо было получено им и от служащих мункачского жупаната. Под письмом стояло пятьдесят две подписи.

Письмо начиналось с обращения:

«Многоуважаемый и искренно любимый товарищ Секереш!..»

Секереш после недолгого размышления взял перочинный ножик, соскоблил с письма свою фамилию и написал вместо нее «Рожош».

Подправив таким образом письмо, он отослал его Ивану Рожошу.

Легионеры

События следовали одно за другим, неумолимо и оглушительно, как удары парового молота, пущенного полным ходом.

В день возвращения Секереша из Праги румынские железнодорожники уже перевозили французское оружие по направлению к Лавочне.

В тот день, когда Секереш ударил Немеша по лицу, Петр переехал в Волоц. Когда генерал Пари пригласил вождей новой партии на «дружеское собеседование», виадук между Волоцем и Верецке уже лежал в обломках.

На другой день после взрыва Петр вечером возвратился в Свальяву. Тимко уже знал о случившемся. Оставшись наедине с Петром, Тимко вопросительно посмотрел на товарища, как будто хотел спросить, кто и как это сделал. На его немой вопрос Петр ответил:

— Ей-богу, не знаю. Работа не наша. Мы собирались это сделать послезавтра.

— Кто же, в таком случае?

— Не знаю. Может быть, украинцы?

Больше они об этом не говорили. Женщины легли спать, а мужчины остались сидеть, обсуждая перспективы войны. Две недели, в крайнем случае семнадцать-восемнадцать дней, никак не больше, — и русские будут здесь. Надо торопиться, надо быть готовыми к их приходу.

Они уже собирались лечь спать, Ольга давно спала, как вдруг дом огласился отчаянным плачем Наташи. Ее вопли, звучавшие как крики о помощи, разносились далеко по сонной улице. Ольга вскочила, мужчины также поспешили на помощь, но Наташу ничем нельзя было успокоить. Когда Петр хотел напоить ее водой, она в кровь исцарапала ему руку.

— Надо сходить за доктором, — сказала Ольга.

Тимко грубо выругался…

— Только этой драной кошки нам и недоставало, чтоб ее…

Ольга вступилась за Наташу. Ее растрепанные белокурые волосы блестели при чахлом свете керосиновой лампы, глаза метали искры. Тимко предпочел умолкнуть.

Когда явился Бекеш, Наташа уже успокоилась. Лежала на спине, тяжело дыша и испуганно обводя комнату большими черными, лихорадочно блестевшими глазами.

Ольга в углу укачивала маленького Володю.

— Гм… гм… Нелепая жизнь. Ну, что там опять такое, голубушка?

Бекеш потрогал покрытый испариной лоб больной. Заботливо отвел назад ее прекрасные черные волосы и положил ей на лоб холодный компресс. Покончив с этим делом, он уселся у Тимко в комнате, словно два часа ночи — самое подходящее время для беседы.

— Чтобы не беспокоить больную, притворите-ка дверь на кухню — авось уснет, — сказал он и закурил сигару, что явно указывало на то, что он не торопится.

Тимко принес из кухни лампу.

— Что вы скажете, господа, о взрыве виадука? — спросил Бекеш. — Верно, работа большевиков?

— Вряд ли, — возразил Петр. — Скорее украинских националистов.

— Возможно, возможно. Но одно бесспорно: либо большевики, либо украинские националисты. Я, как врач, мало разбираюсь в политике, однако понимаю, что только эти две партии… словом, что поражение поляков прежде всего наруку большевикам и украинцам. Повторяю, я не политик, а потому никак не могу взять в толк, почему эти две организации — большевики и галицийские украинцы — до сих пор, несмотря на явную общность интересов, не заключили между собой соглашения?

— Это не так просто. Дело не в столкновении двух наций, русской и польской, а в борьбе пролетариата и крестьянства против капиталистов и крупных помещиков. Будьте покойны: в решительный момент украинские помещики объединятся с польскими панами против украинских и польских рабочих.

Тимко подкрепил слова Петра энергичным кивком головы. Но Бекеш горячо запротестовал:

— Эта точка зрения мне известна, но я не доверяю таким чрезмерно мудреным, режущим, как бритва, аргументациям. Пусть я, как врач, мало смыслю в политике, но вам не удастся меня переубедить в том, что, по крайней мере сегодня, у большевиков и у украинских националистов один общий враг. Завтра — видно будет, но сейчас пока что не до теорий. Всякому ясно, что если враг общий, значит и интересы общие. Имей я хоть сколько-нибудь влияния на политику, на политику украинских националистов, я бы рекомендовал им заключить союз с большевиками против поляков.

— Я так же далек от большевиков, как вы от украинских националистов, господин доктор. Но, будь я большевиком, пусть бы меня черти взяли, если бы я сошелся с украинскими националистами.