Он сам услышат презрение в своем голосе и отвернулся, уставившись в темноту, клубившуюся под высоким потолком комнаты. Майкл чувствовал, что ему самое место в сточной канаве. Он хотел, чтобы она оделась и оказалась как можно дальше от него. Так будет справедливо.
— Господи! Клянусь, что больше я никогда тебя так не унижу! Прости меня, Пенелопа...
Но она не желала отступать. Взяла его за подбородок и заставила снова посмотреть себе в глаза.
— Не нужно говорить об этом так, словно ты вывалял меня в грязи. Я хотела этого. Мне это понравилось. И я не ребенок, которого можно уболтать. Я вышла за тебя замуж и нисколько об этом не сожалею. — Она помолчала и улыбнулась чудесной, яркой улыбкой. Радость и сожаление, вызванные этой единственной улыбкой, подействовали на Майкла как физический удар. — Сегодня ночью не было ни единой минуту, когда я почувствовала бы себя униженной или использованной. Совсем наоборот, мне казалось, что передо мной преклоняются.
Это потому, что он перед ней благоговеет.
— Ты заслуживаешь лучшего.
Ее брови резко сошлись на переносице. Она взлетела с кушетки, как феникс, кутаясь в его сюртук.
— Это ты меня не слушаешь. Мне очень не нравится, когда ты ставишь меня высоко на полку, где хранишь ценные вещи, которые не хочешь поломать. Я не желаю находиться на этом почетном месте. Я это ненавижу. И еще сильнее ненавижу, когда ты оставляешь меня там, боясь причинить мне боль. Боясь разбить меня, как будто я какая-то фарфоровая кукла без силы. Без характера.
Майкл встал и пошел в ее сторону. Он никогда не считал, что у нее нет характера. Да будь у нее характера чуть больше, она бы просто свела его с ума.
Он протянул к Пенелопе руку, но та отступила назад.
— Я не совершенна, Майкл. Я отказалась от совершенства, когда поняла: единственное, что оно может мне дать, — это скучный, заурядный брак с таким же совершенным супругом. — Пенелопу трясло от гнева, и он протянул к ней руки, желая привлечь ее в свои объятия, но она отшатнулась, не давая прикоснуться к себе. — А что до того, что ты не совершенен — и слава Богу за это! Я уже жила когда-то безупречной жизнью, и это было чертовски скучно. Совершенство слишком безвкусно, в нем нет изюминки. Теперь я хочу несовершенства!
Хочу мужчину, который в лесу перебросил меня через плечо и уговорил выйти за него замуж ради приключения. Хочу мужчину, который может быть холодным и знойным, который то взлетает, то падает. Того, кто управляет мужским клубом и дамским клубом, и казино, и чем там еще является это невероятное место. Думаешь, я вышла за тебя замуж вопреки твоему несовершенству? Я вышла за тебя ради твоего несовершенства, глупый ты человек. Твоего блистательного, приводящего в бешенство несовершенства!
Разумеется, это неправда. Она вышла за него, потому что он не оставил ей выбора.
Но он не собирался отпускать ее.
Не теперь, когда понял, как это чудесно — держать ее в своих объятиях.
— Пенелопа...
Он снова протянул к ней руки, и на этот раз она позволила себя обнять. Позволила прижать свое роскошное тело к его.
— Я для тебя слишком несовершенен, — прошептал он ей в висок.
— Ты для меня идеально несовершенен.
Она ошибалась, но он больше не хотел об этом думать, а вместо этого сказал:
— Ты стоишь обнаженная в игорном аду, любовь моя.
Она пробормотала свой ответ ему в грудь, и он скорее почувствовал ее слова, чем услышал:
— Просто поверить не могу.
Он погладил ее по спине, прикрытой сюртуком, и улыбнулся при мысли, что на ней его одежда.
— Зато я могу, моя сладкая авантюристка. — Поцеловал ее в белокурую макушку и сунул руку под сюртук, чтобы прикоснуться к ее прелестной груди. Пенелопа вздрогнула от удовольствия, и ему это понравилось. — Мне бы хотелось, чтобы ты каждый день оказывалась голой под моей одеждой.
Она улыбнулась:
— Я каждый день голая под моей собственной одеждой, разве ты не заметил?
Майкл застонал.
— Зачем ты мне это сказала? Как я теперь смогу заниматься делами, если буду постоянно думать о твоей наготе?
Засмеявшись, она отодвинулась от него, и они начали одеваться. Каждый раз, как Майкл протягивал к ней руку, она звучно шлепала по ней.
— Я просто помогаю.
— Ты меня задерживаешь.
Она поправила маленький кремовый бантик на груди. Майкл без зеркала завязывал галстук. Он бы с радостью одевался так с ней каждый день, до конца жизни.
Но этого не будет.
«После того как она узнает о твоей лжи», — шепнуло у него в голове.
— Это вода? — Пенелопа показала на кувшин, стоявший около умывальника.
— Да.
Она налила в таз воды и опустила в него ладони. Не для того, чтобы вымыть их, а просто чтобы подержать в прохладной жидкости. Майкл увидел, как она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Раз. Другой. Третий. Затем вынула руки из воды, отряхнула их и повернулась к нему.
— Я должна тебе кое-что сказать.
Девять лет наблюдая за игрой в кости, карты и прочими азартными играми, Майкл научился читать по лицам. Научился определять нервозность и возбуждение, и жульничество, и ложь, и ярость, и все прочие оттенки человеческих эмоций.
Все — кроме того чувства, что сейчас отражалось во взгляде Пенелопы, чувства, прятавшегося за нервозностью, удовольствием и волнением.
Как ни странно, именно потому, что никогда не видел его раньше, он сразу точно понял, что это за чувство.
Любовь.
У него перехватило дыхание. Он выпрямился, охваченный сразу и желанием, и страхом, и еще чем-то, о чем не хотел даже думать. Чего не хотел признавать.
А ведь он просил ее не верить ему, не возводить на пьедестал.
Он ее предупреждал.
И ради собственного здравого рассудка он не мог позволить ей сказать, что она его любит.
Потому что оказалось, что он слишком сильно хочет это услышать.
И тогда Майкл сделал то, что умел делать лучше всего, — подавил искушение. Подошел к Пенелопе, притянул ее к себе и быстро поцеловал, хотя ему отчаянно хотелось целовать ее долго. Насладиться этим поцелуем. Превратить его во что-то такое же искушающее, как пронзившее его чувство.
— Уже поздно, милая. Хватит на сегодня разговоров.
Любовь в глазах Пенелопы сменилась растерянностью, и его переполнила ненависть к себе.
Печально, но это чувство тоже становилось ему чересчур знакомым.
В дверь постучали, выручив его. Майкл глянул на часы — почти три утра, слишком поздно для посетителей. Это могло означать только одно — новости.
Он быстро подошел к двери и отпер ее, прочитав все на лице Кросса раньше, чем тот успел вымолвить хоть слово.
