Теперь Бернардино с нетерпением ждал начала каждого дня и возможности вновь заняться украшательством этого скромного тихого мирка, и с каждым новым днем атмосфера религиозности, окружавшая художника со всех сторон, все сильнее проникала в его душу, насквозь пропитывая все его существо. С тех пор как той ночью с уст Бернардино внезапно сорвалась горячая молитва, он стал — сначала весьма осторожно — беседовать с Богом, но старался делать это, когда рядом не было Бьянки. В общем, в тот день, когда Бернардино, поискав глазами свою новую подругу, собрался приступить к изображению святой Катерины, душа его была полна мира и покоя, а потому он весьма удивился, увидев, что аббатиса нервно меряет шагами боковой неф и явно чем-то взволнована. Это казалось столь необычным, что скорлупа того яйца спокойствия, в которое Бернардино был заключен все последнее время, мгновенно раскололась и он опять оказался в прежнем мире — мире насилия, страстей и смерти.
— В чем дело? — встревоженно спросил Бернардино.
— Мне нужна твоя помощь. Пойдешь со мной? — Голос аббатисы звучал требовательно, настойчиво, художник и не подозревал, что она способна так вести себя.
— Но в чем все-таки дело?
— У нас очень мало времени, — быстро сказала Бьянка. — Некогда объяснять. Одному моему другу грозит смертельная опасность. Кстати, очень хорошо, что ты носишь одежду наших братьев во Христе. В облачении монаха ты будешь незаметен в толпе.
— В какой толпе? — Бернардино уже не раз благодарил за это свою монашескую рясу, хотя за последние месяцы нечасто бывал в городе, да и походы эти были связаны либо с необходимостью встретиться с синьором Бентивольо, либо с тем, что ему нужно было подкупить еще красок. Художник прекрасно понимал, что люди кардинала все еще могут его искать, и, словно отвечая его мыслям, аббатиса сказала:
— Я знаю, ты рискуешь жизнью, покидая эти стены. Я бы никогда не стала просто так просить тебя о подобном одолжении. Скажи, ты пойдешь со мной или нет?
Бернардино думал всего лишь мгновение. Ему, безусловно, было свойственно не только врожденное мужество, но и чрезвычайная любознательность, и, конечно, он сразу захотел узнать, что же все-таки там, в городе, случилось.
— Конечно пойду!
Ничего более не объясняя, сестра Бьянка повела его за собой, и они через гербарий и внешние ворота старой башни римского цирка вышли прямо на Корсо Маджента, которая оказалась настолько запружена народом, что просто пройти было невозможно. Тысячи людей роились вокруг них и возбужденно гудели, точно огромный рой пчел. Бернардино невольно с сожалением оглянулся на фронтон монастыря, украшенный каменным орнаментом и резными мраморными карнизами, — так порой ребенок оглядывается с тоской на родной дом, когда уходит, едва волоча ноги, в ненавистную школу. Бернардино вдруг охватили какие-то странные, тревожные предчувствия, и он особенно остро почувствовал собственную уязвимость, оказавшись за пределами ставшего ему родным монастыря, будто за пределами рая. Солнце, выглянувшее из-под нависшего над ним неприятного серо-желтого облака, светило как-то тускло и было похоже на оранжевый ромб приближающейся к земле кометы, которая предвещает мор или войну. Бернардино надвинул пониже капюшон, стараясь не смотреть на лица окружавших его людей, эти лица казались ему особенно безобразными и злобными после спокойных и благочестивых ликов монахинь.
— Что здесь происходит? — потянув аббатису за рукав, спросил он. — Отчего такая суета? Куда это все так спешат? И куда направляемся мы?
— Они спешат посмотреть на казнь. Идем скорее, мы можем опоздать.
— Тогда расскажи мне хотя бы на ходу. Кого на этот раз наши власти собираются отправить на тот свет? — спросил Бернардино и тут же прикусил язык: Бьянка явно была чем-то очень расстроена, и его легкомысленный тон оказался совершенно не к месту.
— Графиню ди Шаллант, мою близкую подругу, друга нашей семьи, — ответила она.
— Но раз так, твой отец, наверное, мог вмешаться?
— Наверное, мог, но теперь уже слишком поздно. Ее смерти требует весь народ.
— Народ? Но почему?
— Народ возмущен поведением этой женщины, все считают ее распутницей и великой грешницей. А на самом деле грех ее заключается лишь в том, что она любила не одного-единственного мужчину. И даже не двух. А если честно, то гораздо больше.
В душе Бернардино точно прозвучал похоронный звон: вот оно, дурное предчувствие! Вот оно, доказательство того, как сурово люди готовы осудить женщину, осмелившуюся свободно любить! Его собственный соперник в борьбе за сердце Симонетты был мертв, однако и призрака покойного Лоренцо жителям Саронно оказалось вполне достаточно, чтобы не только навсегда разлучить два любящих сердца, но и подвергнуть Симонетту позору и осмеянию. Вот и здесь, в Милане, страстная натура неизвестной ему знатной дамы привела ее к гибели.
— Но как же с ней такое могло случиться? Почему дело дошло до публичной казни?
Пока они пробирались по запруженным народом улицам, точно осенние листья ветром, влекомые толпой, стремившейся к площади перед собором Дуомо, Бьянка понемногу распутала перед Бернардино эту печальную историю.
— Графиня ди Шаллант была единственной дочерью богатого ростовщика, жившего в Казаль Монферрато. Мать ее была гречанкой, и девушка выросла такой красавицей, что, несмотря на свое низкое происхождение, на шестнадцатом году жизни стала женой благородного Эрмеса Висконти.
Бернардино не раз доводилось слышать о подобных браках.
— А сколько лет было ее мужу? — спросил он.
Бьянка улыбнулась, и морщинки у нее на лбу на мгновение разгладились, но вскоре собрались вновь.
— Он вполне годился ей в дедушки, — ответила она. — Он перевез свою юную супругу в Милан, и там она стала часто бывать в доме моего отца, но ни в какой другой дом муж ее не пускал. От светского общества ее старались держать подальше, а вот со мной, когда я чуть подросла, она с удовольствием играла и всегда была очень доброй и веселой. Но ее престарелый муж говорил моему старинному другу Маттео Банделло, будто слишком хорошо знает нрав своей женушки, чтобы разрешить ей ходить по гостям и пользоваться той же свободой, что и прочие знатные дамы Милана. Когда Эрмес умер, ей было всего лишь двадцать с небольшим. Она удалилась в одно из своих сельских поместий и стала вести там весьма веселую жизнь в окружении великого множества поклонников и возлюбленных. Один из них, граф ди Шаллант из Валь д'Аоста, стал ее вторым мужем. Она просто пленила его невероятным обаянием и красотой, однако поладить друг с другом они так и не смогли. И тогда она оставила мужа и перебралась в Павию. От отца и от первого мужа ей осталось немалое наследство; она, несмотря на зрелый возраст, была по-прежнему хороша собой, так что теперь стала вовсю предаваться веселью, граничившему с распутством. Во всяком случае, любовников у нее было множество.
