id="id289">
Глава 13
Тишина. Почти осязаемая. Она накрыла меня впервые за долгие месяцы. Не звенящая пауза между залпами и не нервное затишье перед штурмом, а настоящий покой. Сквозь шатер, затерянный в бесконечном обозе Меншикова, просачивался приглушенный шум лагеря: далекое ржание, перекличка караульных, треск сырых дров. Внутри же царило уединение. Невероятное, драгоценное одиночество.
На грубо сколоченном столе, в пляшущем свете оплывшей свечи, белели листы бумаги. Ссутулившись на походном табурете, я смаковал почти забытое, пьянящее чувство. Свобода. Пламя свечи танцевало, отбрасывая на стену причудливо изгибающуюся тень моей руки. Мелочи. Простые, обыденные детали, на которые у генерала Смирнова никогда не хватало времени. Зато у безымянного толмача Гришки его было в избытке.
С плеч свалился чудовищный пресс ответственности. Фураж, боезапас, предательство союзников, риск угробить людей одним неудачным маневром — всё осталось в другой жизни. Генерал Смирнов сгорел в Версале. А Гришка никому и ничего не был должен.
Освобожденный от тактических схем и политической грызни, мозг заработал на полную мощность, словно механизм, наконец-то получивший качественную смазку. Я — инженер. Я вернулся к ремеслу.
Первые пару часов я просто существовал. Впитывал тишину, анонимность, покой. Затем руки сами потянулись к делу. Уголек да стопка дрянной бумаги, выпрошенная у меншиковского писаря, — вот и весь арсенал. Но мне хватало.
Начал с наболевшего. С «Бурлака». Воспоминания о том, как внутренности превращались в отбивную на бургундских проселках, заставили уголь скрипеть по листу. Нужна модернизация. Подвеска, рессоры. На бумаге ложились пакеты из стальных листов, просчитывалась упругость, намечались точки крепления к раме. Работа несложная, почти медитативная. Следом пошли «Шквалы». Мысленно прогоняя процесс сборки, я искал узкие места, тормозящие серию. Я чертил, зачеркивал, снова чертил, с головой ныряя в уютный мир допусков и посадок.
Однако все это отдавало пресностью. Работа ремонтника, наладчика. Эволюция вместо революции. Душа, изголодавшаяся по настоящему творчеству, требовала иного масштаба. Отложив уголь, я откинулся на шаткий табурет и прикрыл глаза.
В голове всплыла картина ночного Парижа с высоты башни Сен-Жак. Черная бездна неба и плывущие в ней левиафаны — мои «Катрины». А внизу распускаются огненные цветы — беззвучные, ослепительные вспышки термобарических взрывов, стирающие кварталы в пыль. Оружие абсолютного, почти божественного могущества. Но, увы, неуправляемое. Раб ветра, высоты и слепого случая.
Сцена сменилась. Штурм Версаля. Я снова ощутил вибрацию брони и рев двигателей. Мои «Бурлаки», прущие напролом через ухоженный парк; огромные, колеса, с хрустом перемалывающие изящные французские пушки. Мобильная, бронированная, вездеходная платформа. Сила, способная доставить возмездие в любую точку поля боя. Но сила подслеповатая, толком не вооруженная.
Мобильная платформа. И мощное оружие площадного поражения.
Две концепции, существовавшие параллельно, рванулись навстречу друг другу. Наложились, высекли искру, и в точке пересечения родилось нечто третье. Чудовищное и идеальное.
Пальцы заставили уголь летать по бумаге — охота за ускользающим видением. Сначала шасси. Взять базу «Бурлака», но безжалостно срезать жир: долой тяжелую капсулу, к черту лишнюю броню. Оставить только двигатель, ходовую и кабину. Получался быстрый, маневренный тягач. А на месте отсека…
Рука замерла. Пушка? Банально. Мортира? Медленно. Гаубица? Слишком сложная баллистика для быстрой стрельбы.
И тут перед глазами снова вспыхнули огненные росчерки над Парижем. А еще всплыли воспоминания по обрушению лавины.
Ракеты. Неуправляемые, примитивные, но… их было много. Десятки.
Что, если?..
Уголь крошился, оставляя жирные, ломаные линии. Пакет направляющих на поворотной турели. Двенадцать… нет, больше. Открытые рельсы, похожие на гигантскую флейту Пана, устремленную в зенит.
Отстранившись от грубого, сделанного в лихорадке наброска, я ощутил озноб. «Катюша». Прабабушка легендарной машины. Здесь, на грязном листе, в сыром шатре посреди враждебной страны, рождалось оружие, которому предстояло переписать правила войны на столетия вперед. Аргумент, делающий бессмысленными и звездчатые бастионы Вобана, и линейные построения Фридриха. Оружие богов войны.
Имя пришло сразу. Родное, страшное, сказочное. Чтобы у врага стыла кровь и подгибались колени. «Змей Горыныч». За многоголовый огненный выдох, за способность выжигать гектары земли одним залпом.
Идея была убийственно простой. Но дьявол, как водится, скалился из деталей. Эйфория озарения схлынула, уступив место анализу. Передо мной тут же выросла стена проблем, каждая из которых для восемнадцатого века казалась непреодолимой. Тупой «копипаст» из будущего здесь не сработает. Придется изобретать заново, адаптировать, искать обходные пути, опираясь лишь на то, что есть под рукой: примитивную металлургию, кустарную химию и собственную изворотливость.
И это было именно то, чего жаждал мой мозг. Вызов. Настоящий инженерный вызов, от которого кровь быстрее разгоняется по жилам. Я снова был в своей стихии.
Работа проглотила меня целиком. Внешний мир сжался до размеров столешницы, перестал существовать. Крики офицеров, ржание коней, далекий шум — всё превратилось в фон для бешеной гонки мысли. «Горыныч» был мысленно разобран на узлы, словно сложный часовой механизм, и каждая деталь подверглась безжалостной вивисекции в поисках слабых мест.
Первое и главное — сам снаряд. Шайтан-труба, по сути, оставалась петардой-переростком. Нестабильная, неуправляемая дура, летящая по воле случая. Для прицельного залпового огня требовался унифицированный, надежный, предсказуемый реактивный снаряд.
Начал с хвоста. Со стабилизации. Рука привычно набросала классику: четыре тонких стальных «пера». Красиво, аэродинамично и… абсолютно нетехнологично. Воображение тут же подсунуло картину: сотни мастеров в кузнях Игнатовского вручную выковывают стабилизаторы, пытаясь на глазок выдержать угол и вес. Результат предсказуем — чудовищный разброс. Малейший перекос, лишний грамм металла, и ракета уйдет в сторону, накрыв свои же полки. Эскиз полетел в утиль, перечеркнутый жирным крестом. Тупик.
Требовался иной принцип. И лежал он на поверхности. Пуля. Нарезной свинец летит стабильно благодаря вращению, гироскопическому эффекту. Значит, ракету нужно закрутить. Нарезать ствол невозможно — у нас открытая направляющая. Следовательно, вращение обязан обеспечить сам двигатель.
Уголь крошился о грубую бумагу, но чертеж не давался. Турбинка с косыми лопатками в сопле? Сложно, ненадежно, прогорит в первую секунду. Еще одна бредовая идея, за ней другая. Листы летели на пол, уголь ломался в пальцах от злости. Решение требовалось простое, дубовое, под стать нашим возможностям.
На бумаге появилось донце ракеты. Вместо одного центрального сопла — веер мелких дюз по кругу, просверленных под углом.
Да! Вот оно. Вырываясь из них, пороховые газы создадут реактивный момент, раскручивая ракету вокруг оси еще на старте. Просто, изящно и, главное, технологично. Просверлить несколько дырок в чугунной болванке куда проще, чем клепать идеально ровное оперение. Я едва сдержал восторженный хохот.
Теперь — топливо. Обычный дымный порох отправлялся в отставку: слишком быстрое, взрывообразное горение. Он дает короткий пинок, тогда как мне
